Чтение онлайн

Но, по-видимому, вначале они не стремились пользоваться законами и правами патрициев. Возможно, они, как и патриции, считали, что между их классами не может быть ничего общего. Никто и не помышлял о гражданском и политическом равенстве. Плебеям, точно так же, как и патрициям, никогда не приходила в голову мысль о возможности подняться до уровня патрициев. Они были далеки от того, чтобы требовать равенства прав и законов; поначалу они, похоже, отдавали предпочтение полной разобщенности двух классов. В Риме они не видели возможности улучшить свое положение; они видели единственный способ изменить ситуацию – уйти из Рима.

Из слов, которые вкладывает в уста плебеев древний историк Дионисий Галикарнасский, становится ясно, какими они руководствовались соображениями: «Так как патриции единолично желают владеть городом, то пусть пользуются им как хотят. Для нас Рим – ничто. У нас нет ни очагов, ни жертвоприношений, ни отечества. Мы покидаем чужой город; никакая наследственная религия не связывает нас с этим местом. Нам подойдет любая страна; там, где мы найдем свободу, будет наше отечество». И плебеи ушли из Рима и поселились на Священной горе, вне пределов ager Romanus.

Уход плебеев вызвал бурю в сенате; мнения разделились. Одни патриции открыто заявили, что уход плебеев их нисколько не огорчает. Отныне патриции останутся в Риме только со своими клиентами, по-прежнему преданными им. Риму придется отказаться от будущего величия, зато патриции будут единолично владеть городом. Им больше не придется заниматься плебеями, к которым неприменимы общепринятые правила управления и которые доставляют одни неудобства. Возможно, их надо было изгнать вместе с царями, но раз они сами решили уйти, то не стоит противиться их решению, а надо только радоваться.

Группа сенаторов, менее преданных древним законам, те, которые думали о величии Рима, были огорчены уходом плебеев. Рим терял половину своих воинов. Что станет с городом, окруженным со всех сторон врагами – латинами, сабинянами и этрусками? Плебеи хорошие воины: почему бы не использовать их в интересах города? Эти сенаторы хотели ценой ряда уступок, всех последствий которых они, возможно, не могли предположить, вернуть в город тысячи людей, боевой состав легионов.

По прошествии нескольких месяцев плебеи поняли, что не могут жить на Священной горе. Они обеспечивали себя всем самым необходимым для существования, но у них отсутствовало то, что требовалось для создания организованного общества. Они не могли основать город, поскольку у них не было жреца, который мог совершить религиозные церемонии, необходимые при основании города. Они не могли избрать магистратов, поскольку у них не было пританея с вечным огнем, где магистрат мог совершать жертвоприношения. Они не могли найти основания для своих социальных законов, поскольку единственные законы, которые им были известны, вытекали из патрицианской религии. Одним словом, у плебеев не было никаких составляющих, необходимых для основания города. Они поняли, что, став независимыми, они не стали от этого более счастливыми; они осознали, что здесь, как и в Риме, им не удастся образовать нормальное общество и решить столь важную для них проблему. Они ничего не выиграли оттого, что покинули Рим, и, обособившись на Священной горе, не смогли найти тех законов и прав, к которым так стремились.

Выяснилось, что патриции и плебеи, не имея почти ничего общего, не могли тем не менее жить друг без друга. Они встретились и заключили договор. Похоже, этот договор был заключен на тех же условиях, что договоры, заключавшиеся по окончании войны между народами. И в самом деле, патриции и плебеи не были ни одним народом, ни членами одной общины. Согласно этому договору патриции не согласились предоставить плебеям право принимать участие в религиозной и политической жизни города, но плебеи, похоже, этого и не добивались. Просто было принято решение, что в будущем плебеи, организовав некое подобие правового общества, будут выбирать вождей из своей среды. Так зародился плебейский трибунат, новый институт, абсолютно не похожий ни на один институт, ранее известный городу.

По своей природе власть трибуна отличалась от власти магистрата: она не вытекала из культа города. Трибун не совершал религиозных обрядов. Он избирался без ауспиций, и для его назначения не требовалось согласия богов. У трибуна не было ни курульного кресла, ни тоги с пурпурной каймой, ни венка, ни каких-либо других знаков отличия, по которым в древних городах отличали магистратов и жрецов. Трибунов никогда не причисляли к римским магистратам. Какова же природа и принцип власти трибуна? Нам придется отбросить современные понятия и привычки и перенестись в древние времена, чтобы попытаться понять, чем руководствовались эти люди, создавая институт трибунов. До этого времени люди относились к политической власти всего лишь как к придатку жречества. Когда они захотели установить власть, не связанную с культом, и избрать вождей, которые не были жрецами, они были вынуждены прибегнуть к определенному ухищрению. В день, когда состоялось избрание и назначение первых трибунов, они совершили необычную религиозную церемонию. Историки не описывают обряды этой церемонии, а только сообщают, что в результате трибуны были объявлены sacrosancti – священными [170] .

С этого момента трибуны попадали в число тех людей, к которым религия запрещала прикасаться. С этого момента никто не мог толкнуть трибуна, не нарушив тем самым закона и не осквернив себя нечестием. Согласно Плутарху, если какой-нибудь благочестивый римлянин, патриций, сталкивался в общественном месте с трибуном, то по возвращении домой должен был очиститься, «словно его тело было осквернено от одного прикосновения». Этот священный характер сохранялся за трибунами на все время пребывания в должности и передавался ими вновь избранным преемникам совершенно так же, как консулы передавали вновь избранным консулам ауспиции и право совершать священные обряды. В 449 году, после того как трибунат на два года прекратил свое существование, для избрания новых трибунов потребовалось возобновить религиозную церемонию, которую совершили на Священной горе.

Мы не можем достаточно глубоко проникнуть в мысли древних, чтобы сказать, вызывала ли эта сакральная традиция у патрициев почтение к личности трибуна или, напротив, внушала ужас. Более вероятно второе предположение. Однако с уверенностью можно сказать, что трибун являлся неприкосновенной личностью, и считалось, что патриций, дотронувшийся до трибуна, совершил акт крайней непочтительности.

Неприкосновенность гарантировалась законом, который гласил, что никто не может совершать насилия над трибуном, его нельзя ни ударить, ни убить; тот, кто совершит одно из этих действий в отношении трибуна, осквернит себя и его имущество перейдет в собственность храма Цереры, и его можно безнаказанно убить. Закон заканчивался словами, неясный смысл которых способствовал успешному развитию трибуната: «Ни магистрат, ни частное лицо не имеют права совершить что-нибудь против трибуна». Все граждане поклялись всегда соблюдать этот закон, призвав богов обрушить свой гнев на их головы, если они нарушат его, а кто окажется виновным в посягательстве на трибуна, тот «будет запятнан величайшим нечестием».

Если с плебеем плохо обошелся консул, приговорив его к тюремному заключению, или кредитор, забравший его в свой дом, появлялся трибун, вставал между плебеем и патрицием и протягивал руку в направлении патриция (intercessio). Кто бы посмел совершить что-либо против трибуна?

Но эта исключительная власть действовала только в его личном присутствии; если его не было рядом, с плебеями можно было обращаться как угодно. Трибун не имел никакой власти над местом, куда не могли дотянуться его руки, не могли добраться его взгляды и речи.

Патриции не дали плебеям права, они только согласились на то, чтобы некоторые из них, то есть трибуны, обладали правом неприкосновенности. Однако уже этого было достаточно, чтобы в какой-то мере обезопасить остальных. Трибун был своего рода живым алтарем, у которого искали защиты.

Трибуны, естественно, стали вождями плебеев и получили право вершить суд. На самом деле трибун не имел права призывать на свой суд даже плебеев, но мог схватить человека, а попав к нему в руки, человек обязан был повиноваться. Достаточно было просто находиться в пределах слышимости голоса трибуна; его нельзя было ослушаться; любой был обязан подчиниться ему, будь то патриций или консул.

Трибун не имел политической власти. Не будучи магистратом, не мог созывать куриатные или центуриатные комиции. Он не мог вносить предложения в сенат, вначале даже не предполагалось, что он может туда являться. У него не было ничего общего с настоящей гражданской общиной, то есть с гражданской общиной патрициев, где за ним не признавалось никакой власти. Он не был трибуном народа, он был трибуном плебеев.

В Риме по-прежнему было два общества – гражданская община и плебеи; первая – организованная, имеющая свои законы, магистратов и сенат, вторая – многочисленная, без прав и законов, но нашедшая в своих неприкосновенных трибунах защитников и судей.