Чтение онлайн

В последующие годы мы видим, как трибуны набираются храбрости и присваивают права, которыми их не наделяли. У них не было права созывать народные собрания, а они их созывали. Их не приглашали в сенат, а они являлись: сначала сидели у дверей, а потом проходили внутрь зала заседаний. Никто не давал им права судить патрициев, а они судили и выносили приговор. И все это в результате неприкосновенности, которой они обладали как священные личности. Патриции обезоружили себя в тот день, когда, совершив торжественные обряды, объявили, что тот, кто прикоснется к трибуну, осквернит себя. Закон гласил, что никто не может ничего совершить против трибуна. Следовательно, если трибун созывал плебеев и плебеи собирались, то никто не мог распустить это собрание. Если трибун являлся в сенат, никто не мог заставить его удалиться. Если он хватал консула, никто не мог вырвать консула из его рук. Никто не имел власти над трибуном, кроме другого трибуна.

Как только у плебеев появились свои вожди, они тут же стали собирать совещательные собрания. У этих собраний не было ничего общего с собраниями, которые проводили патриции. Плебеи в своих комициях распределялись по трибам; место жительства, а не религия или имущественное положение, определяло место каждого члена собрания. Собрание не начиналось с жертвоприношения; религия не принималась в расчет. Они ничего не знали об ауспициях, и мнение авгура или понтифика не могло заставить людей покинуть собрание. Это были плебейские комиции, и в них не было и следа от древних правил и патрицианской религии.

Правда, поначалу эти собрания не занимались решением общегородских вопросов; они не назначали магистратов и не принимали законы. Они обсуждали только вопросы, касающиеся плебеев, назначали своих вождей и проводили плебисциты. В Риме долгое время издавалось два вида постановлений: senatusconsulta – постановления, принятые сенатом для патрициев, и плебисциты – решения, принятые на плебейских собраниях для плебеев. Плебеи не подчинялись постановлениям, принятым сенатом, а патриции не подчинялись плебисцитам. В Риме было два народа.

У этих двух народов, живших вместе в одном городе, по-прежнему не было почти ничего общего. Плебей не мог стать консулом, патриций – плебейским трибуном. Плебей не принимал участия в собраниях по куриям, патриций – в собраниях триб.

Эти два народа даже не понимали друг друга, не имея, как говорится, общих точек соприкосновения. Если патриций говорил от имени религии и законов, то плебей отвечал, что не знает этой наследственной религии и законов, вытекающих из нее. Если патриций ссылался на древний обычай, то плебей ссылался на законы природы. Они упрекали друг друга в несправедливости; каждый был прав с точки зрения собственных принципов и не прав с точки зрения принципов и верований другого. Собрания по куриям и собрания patres вызывали у плебеев стойкое отвращение. Собрания триб, с точки зрения патриция, были незаконными сборищами, осуждаемыми религией. В консульстве плебей видел деспотичную власть; трибунат, по мнению патриция, был чем-то нечестивым, противоречащим всем принципам, он не понимал, как это может вождь не быть жрецом, да еще выбранный без ауспиций. Трибунат нарушил священный порядок города; он был таким же разрушителем, как ересь в религии. «Боги будут против нас, – заявил один патриций, – пока в нашей среде будет эта язва, которая разъедает нас и все глубже проникает в наше общество». На протяжении века история Рима заполнена разногласиями между этими двумя народами, которые, казалось, говорили на разных языках. Патриции упорно не допускали плебеев до участия в политической жизни, плебеи создавали свои институты. Двойственность римского населения с каждым днем становилась все более очевидной.

Однако все-таки было то, что связывало два этих народа; этим связующим звеном была война. Патриции боялись лишиться воинов. Они оставили плебеям звание граждан, исключительно для того, чтобы зачислять их в легионы. Кроме того, они позаботились о том, чтобы неприкосновенность трибунов не распространялась на них за пределами Рима, и приняли решение, согласно которому трибуны не могли покидать город – их власть была ограничена городской чертой Рима. Таким образом, в войске не было двоевластия; перед лицом врага Рим становился единым.

Затем, благодаря появившемуся после изгнания царей обычаю созывать войско для обсуждения общественных проблем и для избрания магистратов, проводились смешанные собрания, на которых присутствовали патриции и плебеи. Эти центуриатные комиции приобретали все большее значение и вскоре стали называться большими комициями. Действительно, в сложившейся ситуации противоборства куриатных и трибных собраний было вполне естественным, чтобы центуриатные комиции стали своего рода нейтральной территорией, на которой обсуждались общие проблемы.

Плебей не обязательно был бедным. Зачастую он был выходцем из семьи, происходившей из другого города, где она была богатой и влиятельной. Оказавшись в Риме, семья не лишилась богатства и того чувства собственного достоинства, которое свойственно богатым людям. Иногда, особенно в царское время, плебей мог стать богатым благодаря собственному труду. Когда Сервий Туллий разделил все население на классы согласно имущественному положению, некоторые плебеи вошли в первый класс. Патриции не решились, или не смогли, отменить это деление на классы. Таким образом, были плебеи, которые сражались бок о бок с патрициями в первых рядах легиона и голосовали наравне с патрициями в первых центуриях.

Этот класс, богатый, высокомерный и вместе с тем осторожный, которого не радовали беспорядки, скорее он их опасался, который многое терял с падением Рима и мог извлечь большую пользу, если Рим процветал, был естественным посредником между двумя враждующими классами.

Плебеи, похоже, ничего не имели против установления имущественных различий в своей среде. Спустя тридцать шесть лет после создания трибуната количество трибунов увеличилось до десяти, чтобы в каждом классе было по два трибуна. Плебеи признали деление Сервия и стремились сохранить его. Даже беднейшая часть плебеев, которая не входила в состав классов, не выражала протеста; они оставили привилегии богатым и не требовали, чтобы из их среды выбирали трибунов.

Что касается патрициев, то их мало беспокоило то влияние, которое приобретало богатство, поскольку они сами были богаты. Римские патриции, более здравомыслящие и удачливые, чем афинские эвпатриды, уничтоженные в тот день, когда управление перешло в руки богатых, никогда не относились с пренебрежением ни к земледелию, ни к торговле, ни к ремеслам. Они неустанно заботились об увеличении своего состояния. Трудолюбие, бережливость и расчетливость всегда входили в число их достоинств. Кроме того, каждая победа над врагом, каждое завоевание увеличивали их богатство, поэтому они не видели большой беды в объединении власти с богатством. Привычки и природа римской аристократии не позволяли им испытывать презрение к богатым, даже если это были плебеи. Богатые плебеи сблизились с ними, жили рядом; между патрициями и богатыми плебеями установились взаимовыгодные и дружеские отношения. Постоянное общение привело к обмену информацией. Плебей объяснял патрицию желания и права своего класса, заставляя патриция понять плебеев. Постепенно патриций менял свое отношение к плебеям; он уже не был так уверен в собственном превосходстве. Когда аристократия начинает сомневаться в законности своего господства, то у нее либо не хватает смелости, чтобы защищать его, либо она защищает его очень плохо. Как только аристократия утратила веру в свое исключительное положение, можно сказать, что это сословие было наполовину побеждено.

Богатый класс, вышедший из плебейской среды, от которой еще не отделился, оказывал на плебеев влияние несколько иного рода. Богатые плебеи желали усиления римского могущества и объединения двух сословий. Кроме того, они были честолюбивы; они понимали, что при существующем положении у них нет будущего, поскольку они будут навсегда прикованы к низшему классу, в то время как объединение сословий откроет перед ними путь, которому не видно конца. Они изо всех сил старались придать мыслям и устремлениям плебеев другое направление. Вместо того чтобы упорно пытаться создать свое, отдельное сословие, вместо того чтобы создавать для себя законы, которые никогда не признали бы другие сословия, вместо того чтобы разрабатывать кодекс, который никогда не будет официально принят, они внушали плебеям проникнуть в патрицианскую общину, чтобы пользоваться их законами, институтами и званиями. С этого времени плебеи задумались об объединении сословий на условиях равенства обеих сторон.

Однажды вступив на этот путь, плебеи выступили с требованием издать свод законов. В Риме, как во всех городах, были неизменные святые законы; хранителями этих законов были жрецы. Но эти законы, являвшиеся частью религии, применялись только к членам религиозной общины. Плебей не имел права знать их и, можно предположить, не имел права ссылаться на них. Эти законы существовали только для курий, родов, для патрициев и их клиентов, но не для остальных людей. Они не признавали права собственности за теми, у кого не было sacra – священнодействий, жертвоприношений, они не предоставляли правосудия тем, у кого не было патронов. Вот этот исключительно религиозный характер законов плебеи и хотели упразднить. Они потребовали не только изложить законы в письменной форме и обнародовать, но и чтобы эти законы были в равной степени применимы как к патрициям, так и к плебеям.