Чтение онлайн

В 397 году до н. э. заговор едва не привел к свержению правительства олигархов. Руководителем заговора был некто Кинадон, не принадлежавший к классу равных. Каждого, кого он хотел привлечь к заговору, Кинадон приводил на агору [193] и заставлял пересчитывать всех граждан; их было около семидесяти, включая эфоров и сенаторов.

Тогда Кинадон говорил своему спутнику: «Эти люди наши враги; остальные четыре тысячи, заполняющие площадь, наши союзники». На этот раз илоты, лаконцы, неодамоды объединились и стали сообщниками Кинадона. Все испытывали такую ненависть к своим господам, что не было среди них ни одного, кто бы не заявлял, что «с удовольствием съест их живьем». Но для правительства Спарты не существовало тайн. Эфоры объявили, что во время совершения жертвоприношений от имени города прорицатель заявил, что боги указывают на какой-то ужасный заговор. Заговорщиков арестовали и тайно казнили. Олигархия была спасена.

С одобрения правительства неравенство продолжало усиливаться. Пелопоннесская война и походы в Азию способствовали увеличению денежного потока, хлынувшего в Спарту, но деньги распределялись неравномерно, те, кто и так были богаты, обогащались еще больше. Одновременно с этим исчезают мелкие собственники. Если во времена Аристотеля было порядка тысячи землевладельцев, то спустя сто лет их осталось около сотни. Вся земля находилась в руках нескольких собственников, которые для обработки земли использовали труд рабов, и это в то время, когда не было ни промышленности, ни торговли. Получалось, что бедным негде было зарабатывать на жизнь. Таким образом, в Спарте были те немногие, у которых было все, и все остальные, у которых не было ничего. В «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха мы находим описание спартанского общества. «Начало порчи и недуга Лакедемонского государства восходит примерно к тем временам, когда спартанцы, низвергнув афинское владычество, наводнили собственный город золотом и серебром. И однако, пока семьи, сохраняясь в том числе, какое установил Ликург, соблюдали такое правило наследования, что отец передавал свое владение только сыну, этот порядок и это имущественное равенство каким-то образом избавляли Спарту от всяких прочих бед. Когда же эфором стал некий Эпитадей, человек влиятельный, но своенравный и тяжелый, он, повздоривши с сыном, предложил, чтобы впредь каждый мог подарить при жизни или оставить по завещанию свой дом и надел кому угодно. Эпитадей внес этот законопроект только ради того, чтобы утолить собственный гнев, а остальные приняли его из алчности и, утвердив, уничтожили замечательное и мудрое установление. Сильные стали наживаться безо всякого удержу, оттесняя прямых наследников, и скоро богатство собралось в руках немногих, а государством завладела бедность, которая, вместе с завистью и враждою к имущим, приводит за собою разного рода низменные занятия, не оставляющие досуга ни для чего достойного и прекрасного. Спартиатов было теперь не более семисот, да и среди тех лишь около ста владели землею и наследственным имуществом, а все остальные нищею и жалкою толпой сидели в городе, вяло и неохотно поднимаясь на защиту Лакедемона от врагов, но в постоянной готовности воспользоваться любым случаем для переворота и изменения существующих порядков» [194] .

Олигархия перешла границы допустимого. Переворот был неизбежен, и, наконец, демократия разорвала оковы. Понятно, что после многовекового гнета демократия не могла остановиться на политических реформах, а должна была первым делом заняться социальными реформами.

Небольшое количество истинных спартанцев (не более семисот) и деморализация, как следствие долгого притеснения, объясняют, почему требование перемен исходило не от низших классов. Оно исходило от царя. Агис пытался совершить этот неизбежный переворот с помощью законных средств, что сильно осложняло его задачу. Он представил в сенат, то есть представителям самого богатого класса, два законопроекта: об отмене долгов и разделе земли. Как ни странно, но сенат не отклонил его законопроекты. Возможно, Агис принял меры, чтобы его предложения были приняты. Законы были приняты, оставалось привести их в исполнение, а реформы подобного рода настолько трудно осуществить, что даже настроенные самым решительным образом люди терпят неудачу. Столкнувшись с сопротивлением эфоров, Агис был вынужден прибегнуть к крайним мерам. Он сместил с должностей эфоров и назначил на их место новых. Он вооружил своих приверженцев и на год установил господство террора. За это время ему удалось провести закон о долгах и сжечь долговые расписки на общественной площади. Но произвести раздел земли Агис не успел. Причина нам неизвестна; может, Агис испытывал неуверенность, посчитав, что зашел слишком далеко, а может, олигархия умело сфабриковала обвинения против Агиса. Как бы то ни было, но народ отвернулся от Агиса и тем самым подписал ему смертный приговор. Эфоры казнили Агиса, и была восстановлена аристократическая форма правления.

Клеомен подхватил предложение Агиса, но действовал более умело и, в отличие от Агиса, не терзался сомнениями. «Клеомен был и честолюбив, и благороден, и не менее Агиса склонен по натуре к воздержности и простоте, но мягкости и крайней осторожности Агиса в нем не было, – напротив, в душе его как бы сидело острие, подстрекавшее волю, и он неудержимо рвался к цели, которая однажды представилась ему прекрасной. А прекраснее всего, казалось ему, – править охотно подчиняющимися своему царю подданными; вместе с тем он считал прекрасным и взять верх над непокорными, направляя их к добру силой». Он начал с того, что убил эфоров и отменил должность эфора, одинаково ненавистную и царям, и народу, и изгнал богатых. За этим переворотом последовал следующий. Клеомен заново поделил землю и предоставил гражданские права четырем тысячам лаконцев. Примечательно, что ни Агис, ни Клеомен не считали, что совершили перевороты, и оба, ссылаясь на древнего законодателя Ликурга, утверждали, что возвращали Спарте «вкус отеческих обычаев». Государственное устройство Клеомена было, конечно, далеко от древних обычаев. Царь действительно обладал неограниченной властью и правил наподобие тех тиранов, которые в то время властвовали во всех греческих городах; народ в Спарте, удовлетворившись получением земель, похоже, мало беспокоился о политической свободе. Но это продолжалось недолго. Клеомен хотел распространить демократическое правление на весь Пелопоннес, в то время как Агис пытался установить свободу и правление мудрой демократии. Во всех городах начались волнения; имея перед глазами пример Спарты, народ надеялся на отмену долгов и раздел земли. Неожиданное восстание низших классов заставило Агиса изменить планы. Он решил, что может рассчитывать на Македонию, царь которой Антигон Досон в то время проводил политику, направленную на уничтожение тиранов. Агис призвал его в Пелопоннес. Антигон Досон и ахейцы одержали победу над Клеоменом при Селласии. Спартанская демократия вновь потерпела поражение, и македонцы восстановили в Спарте прежний государственный строй (222 год до н. э.).

Однако олигархия исчерпала силы. Народные волнения не прекращались. Как-то три эфора, поддерживавшие партию народа, убили двух своих товарищей; на следующий год все эфоры были представителями партии олигархов. Народ взялся за оружие и убил этих эфоров. Олигархи были против царей; народ хотел иметь царей. Царя избрали, но он не был членом царского рода; невиданный для Спарты случай. Этого царя по имени Ликург дважды свергали с престола; в первый раз народ, поскольку он отказал в разделе земли, второй раз аристократия, поскольку подозревала его в желании произвести раздел. Нам ничего не известно о его дальнейшей судьбе, но после него правил тиран Маханид, а это служит доказательством того, что верх одержал народ.

Филопемен, собрав почти все военные силы Ахейского союза, разбил крупное войско спартанцев, а самого Маханид а убил в бою. Спартанская демократия тут же избрала другого тирана, Набиса. Он дал права граждан всем свободным жителям Спарты, подняв лаконцев до уровня спартанцев. Он зашел так далеко, что освободил илотов. Набис, как это было принято у тиранов греческих городов, стал вождем бедных; он изгонял или убивал тех, кто благодаря богатству возвысился над остальными гражданами.

Набис установил такой порядок в Лаконии, какого она давно не видела. Он подчинил Мессению, часть Аркадии и захватил Аргос. Он построил флот, что никак не согласовывалось с древними традициями спартанской аристократии. С помощью этого флота он установил господство на островах, окружавших Пелопоннес, и умудрился распространить свое влияние до острова Крит. Овладев Аргосом, он первым делом конфисковал собственность богатых, отменил долги и произвел раздел земель. Полибий сообщает нам, какую ненависть испытывал Ахейский союз к этому демократическому тирану. Ахейцы убедили римского консула Тита Квинкция Фламинина начать войну с Набисом под предлогом «освобождения городов». Десять тысяч лаконцев, не считая наемников, взялись за оружие, чтобы защитить Набиса. Потерпев поражение, Набис хотел заключить мир, но народ воспринял его решение в штыки: дело тирана было делом всей демократии. Фламинин, как победитель, лишил Набиса части войска, но оставил править в Лаконии, то ли потому, что невозможность восстановления древней формы правления была очевидна, то ли потому, что Риму было выгодно оставить некоторых тиранов в качестве противовеса Ахейскому союзу. Позже Набис был предательски убит этолянином, но его смерть не стала причиной восстановления олигархической формы правления. Введенные им в социальный строй перемены сохранились и после его смерти, и даже Рим отказался восстанавливать в Спарте прежнюю форму правления.

Мы уже видели, как у древних сложился общественный строй. Древнейшая религия основала сначала семью, а затем гражданскую общину, город. Она установила семейное право и управление родом, затем гражданское право и общественное управление. Государство было тесно связано с религией; оно вышло из нее и слилось с ней. Вот почему в древнем городе все политические институты были религиозными институтами, праздники – церемониями культа, законы – священными формулами, цари и магистраты – жрецами. По этой же причине не существовало такого понятия, как личная свобода, и человек даже не помышлял о том, чтобы выйти из-под власти всесильного города. Границы города, некогда установленные национальными богами, очерчивали территорию государства. Каждый город-государство обладал не только политической независимостью, но и имел свой культ и свои законы. Религия, право, управление – все было общественным.

Теперь нам предстоит разобраться, как исчез этот строй, то есть каким образом управление, религия и право отбросили общественный характер после того, как изменились принципы построения человеческого общества.

Две главные причины лежат в основе исчезновения формы правления, созданной Грецией и Италией. Одна лежит в духовной сфере, другая – в материальной. Первая связана с изменением верований, вторая – с римским завоеванием. Оба события относятся к одному периоду.

Древняя религия, символом которой был очаг и наследственная могила и которая создала древнюю семью, а затем основала город, со временем изменилась и устарела. Человек развивался в интеллектуальном отношении, у него появилось представление о нематериальной природе; стало более определенным понятие человеческой души, и почти одновременно с этим возникло представление о божественном разуме.

Продолжали они по-прежнему верить в древние божества, в умерших, живущих в могилах, в ларов, которые прежде были людьми, в священных предков, которым следовало совершать подношения? Безусловно, нет. Эти верования уже казались слишком примитивными. Однако, при всей их примитивности, их не так-то легко было искоренить. Но начиная с V века до н. э. мыслящие люди стали освобождаться от древних заблуждений. Они по-иному стали смотреть на смерть. Одни считали, что смерть есть полное уничтожение и исчезновение сознания, другие верили, что смерть только перемена и переселение души из одного места в другое. Во всяком случае, ни те ни другие уже не думали, что умершие живут в могилах, питаясь подношениями. Составив представление о высшем божестве, они перестали верить в божественность умерших. Теперь, по их представлениям, после смерти душа отправлялась или в Елисейские поля за наградой за праведную жизнь, или подвергалась наказанию за неправедную жизнь. Теперь они обожествляли только тех людей, которых благодарность или лесть поставили над человечеством.

Постепенно менялось представление о богах. От представления о невидимой силе, которую человек ощущал в самом себе, он перешел к представлению о силах более могущественных, которые он видел в природе, пока в своих рассуждениях не дошел до представления о высшем существе, не связанном с природой. С этого времени все мыслящие люди перестали поклоняться ларам и героям. Что касается очага, который, по-видимому, имел значение только потому, что был связан с культом мертвых, то и к нему интерес был утрачен. В домах остались очаги со священным огнем, которому продолжали поклоняться и совершать возлияния, но это скорей по привычке, чем из желания воскресить прежнюю веру.

Так же незаметно, как вера в домашний очаг, исчезла вера в общественный очаг города, или пританей. Теперь люди не понимали, какое значение имеет очаг; они забыли, что вечный огонь пританея олицетворял невидимую жизнь предков, основателей и национальных героев. Они продолжали поддерживать огонь, совершать общественные трапезы и петь древние гимны, но они уже не понимали смысла этих церемоний и, если можно так выразиться, просто отбывали повинность.

Изменились олицетворявшие силы природы божества, связанные с очагом. Первоначально являясь домашними, а затем ставшие городскими богами, они подверглись дальнейшему изменению. Люди, наконец, поняли, что различные существа, которых они называли именем Юпитер, могли быть одним существом; то же самое относилось к другим богам. От обилия богов кружилась голова, и человек испытывал потребность каким-то образом уменьшить их количество. Боги больше не принадлежали семье или городу; они стали принадлежать всему человеческому роду и наблюдать за вселенной. Поэты, переходя из города в город, обучали людей, вместо древних гимнов, новым песням, в которых не говорилось ни о ларах, ни о городских богах, а рассказывались легенды о великих богах неба и земли. Греки забыли свои древние семейные и национальные гимны ради новой поэзии, источником которой была не религия, а искусство и творческое воображение. В это же время несколько больших святилищ, такие как святилище в Дельфах и на Тилосе, стали центрами притяжения множества паломников; это еще одна причина, по которой люди забыли свои местные культы. Совершавшиеся там мистерии приучили людей относиться с пренебрежением к бессодержательной религии города.