Чтение онлайн

Возникшая около 863 г., т. е. более чем за столетие до окончательного введения христианства на Руси, болгарская церковь быстро набралась сил, вооружилась славянскими переводами библейских и богослуживых книг и уже с 927 г. стала независимой от константинопольского патриарха, управлялась собственным иерархом из болгар. К началу XI в. она насчитывала свыше 30 епархий. Даже после того как болгарское царство пало (1019 г.) и церковное влияние Византии резко возросло, церковь эта еще до 1056 г. избирала себе архиепископа – болгара. Тесные сношения с Русью столь развитой и сопредельной с ней церковной организации вопреки настойчивому желанию вести историю христианства на Руси исключительно из Византии косвенным образом вынуждены признавать даже церковные авторы. «Нельзя не обратить внимания,- пишет, например, митрополит Минский и Белорусский Филарет,-… какое серьезное значение для просвещения нашего Отечества имела письменность соседней Болгарии… Именно оттуда… на Русь поступали богослужебные книги и богатая духовная литература» [57, 40].

Поначалу никто, кроме болгар, не мог поставить восточным славянам в большом количестве богослужебные наставления на понятном им языке, никакая церковь, кроме болгарской, не могла снарядить на Русь значительного числа миссионеров, способных широко и главное доступно пропагандировать христианские представления. Первые учителя, приступившие к обучению русских славянской грамоте и письму, были из болгар. Также весьма правдоподобным представляется сказание о том, что первые шесть епископов на Руси были родом из Болгарии, что вместе с ними пришли иереи, дьяконы и другие лица духовного звания [55, 172].

К сожалению, вопрос о болгарском влиянии на Русь в нашей историографии разработан недостаточно. Византия в силу своего огромного культурно-исторического авторитета, подкрепляемого многовековой религиозно-богословской традицией акцентировать внимание главным образом на корсунской версии крещения и появления церковной иерархии, обычно помещается в центре исследовательского интереса. Между тем вполне резонно предположить, что Владимир пользовался услугами болгарской церкви, что русская церковь первоначально зависела не от Византии, а от болгарского патриархата. Такое положение вещей, по мнению М. Д. Приселкова, могло сложиться из-за чрезмерных претензий константинопольской церкви, требовавшей от поместных церквей прямого подчинения. Возможно, Владимир, опасаясь, что церковное подчинение поставит Киевское государство в зависимость от империи, предпочел иметь дело с болгарским патриархатом, который и поставил на Руси первых епископов, ставших создавать новую церковную организацию [80].

Еще более возможен другой вариант. Крестившись, Владимир расторг ранее существовавшую связь Киева и Болгарии по линии церковного сотрудничества и «возвел» русскую церковь к Царьграду. А. А. Шахматов, настаивая на последнем вариант, еще сильнее подчеркивает издавна существовавшую традицию культурного и религиозного взаимодействия двух славянских народов. Христианство, на его взгляд, пришло на Русь из Болгарии. Логика утверждения в этом случае основывается на ряде соображений. Если Владимир крестился не в Корсуни, а в Киеве, на что указывают, в частности, некоторые древнейшие источники, в которых говорится о крещении великого князя в Киеве, т. е. если корсунская легенда – только легенда, то в древнерусской столице или около нее должна была быть церковь, попы, епископ, назначенные болгарским патриархом, а не константинопольским, так как последний, по условиям договора с Василием II, только добивался крещения «варваров» и поставлены своих попов. Отношения же с Болгарией были тесными и древними, о чем свидетельствует и то обстоятельство, что болгары имели доступ к военным тайнам Киева и не однажды выдавали их, предупреждая о предстоящих набегах Руси. Например, под 941 и 944 гг. летопись сообщает о походе Игоря на Царьград и о том, что «болгары послали весть царю, что идут русские на Царьград» [73, 229-231].

Болгария, став наследницей греко-византийской культуры, волею исторических судеб выдвинулась на роль передаточного звена, по которому мировая культура попадала к славянским народам. Так называемая «евангелизация», т. е. подчинение этих народов христианской идеологии, велась с ее территории. Религиозное влияние Болгарии органично вписывалось в местную культуру, поскольку в основе своей оно имело те же славянские корни, что способствовало быстрейшему охристианиванию местных начал. Большое значение имела Болгария и для Руси. С ней, в частности, связано проникновение литературы, знакомившей

древнерусское общество с различного рода богословскими представлениями. Болгария играла роль посредницы в передаче Руси образцов православной религиозной мысли. Минуя греческую литературу, болгары и шедшие по их следам русские обращались к классикам богословия: Иоанну Златоусту, Афанасию Александрийскому, Епифанию

Кипрскому, Иоанну Синайскому, Ефрему Сирину, Григорию Великому и др. [59, 29-31].

Адаптация евангельской идеологии к особенностям славянской языковой культуры явилась первым шагом на пути инфильтрации христианской религии в славянский мир, включая ту его часть, которая была представлена Древней Русью. В историческом развитии славян, принявших христианство восточного образца, полученные из Болгарии языковые новации оказались чрезвычайно существенными. Они играли ту же роль, что латынь на западе. Больше того, болгарские языковые импульсы в отличие от латыни сохраняли свою силу вплоть до XIX в.

Для утверждения христианства на Руси болгарское влияние имело едва ли не решающее значение, ведь начальная богослужебная практика не имела бы успеха, совершайся она на греческом языке или латыни. Только знакомый и достаточно понятный язык, каким был для восточных славян древнеболгарский, мог обеспечить их осмысленное и заинтересованное отношение к литургии вводимой религии. Следовательно, первые попы по необходимости также должны были приходить из Болгарии, т. е. скорее всего они подчинялись болгарской церкви.

Но, конечно, самое первое условие отправления литургии, на каком бы языке она ни совершалась,- это наличие канонических и богослужебных книг. Перевод их на славянский язык стал исходным и наиболее значительным шагом на пути распространения христианского комплекса среди славян. И связан он с деятельностью выдающихся славянских просветителей братьев Кирилла и Мефодия. Творчество их во многом определило пути, по которым греко-византийская культура проникала к восточным славянам. Исследователи отмечают, что ранние идейно-религиозные направления на Руси связаны именно с кирилло-мефодиевской традицией, через которую в страну попадали многие понятия и представления как восточной, так и западной ориентации [42, 34]. Есть серьезные основания полагать, что христианство распространилось среди русского населения в кирилло-мефодиевской редакции. Только позднее она была вытеснена византийско-православной версией, которая в ходе углубления процесса феодализации оказалась более выгодной с точки зрения господствующего класса [42, 35].

Основанное солунскими братьями идейно-религиозное направление менее всего ограничивало государство в политической и религиозной сфере, не претендовало на религиозную исключительность, что позволяло Руси формировать самостоятельную линию идейного и религиозного развития. Попавшие через кирилло-мефодиевскую традицию элементы арианской ереси, связанные с пониманием существа отдельных христианских догматов, но особенно с отношением к устройству церкви, импонировали древнерусскому обществу. Арианство, охотно признававшее приоритет светской власти, позволявшее ей вмешиваться в религиозные дела (назначать епископов, патриарха, главенствовать на церковных соборах, определять их повестку и т.д.), не придававшее значения институту монашества, не настаивавшее на безбрачии духовенства, использовавшее для богослужения родной язык, было весьма удобно, ибо не требовало значительных уступок, не мешало сохранять ранее заведенный порядок.

По существу деятельность братьев-просветителей была предварительной задачей, без решения которой так называемая христианизация не имела бы успеха. Ведь для того чтобы вести миссионерскую работу среди древнерусского народа, церкви прежде следовало адаптироваться к его менталитету.

Таким образом, никак нельзя согласиться с утверждением, что Кирилл и Мефодий сыграли в русской культуре «фатальную роль», поскольку-де, создав славянскую грамоту, они подтолкнули русских к усвоению слова божьего на родном языке, а не на греческом. Точка зрения, согласно которой родной язык закрыл русским путь к классической образованности, что Русь сделалась христианской, но без античной традиции, без культурно-исторической преемственности, покоится на заблуждении, будто культурно-исторический процесс носит наднациональный характер и заключается в механическом переносе античного наследия из эпохи в эпоху, из страны в страну. Культурную деятельность древнерусского народа, как и любого другого, нельзя свести к простому освоению оставленного греками и римлянами классического наследия, поэтому сожаления о том, «что могло бы быть, если бы, как Запад на латинском, мы усвоили христианство на греческом языке?» [122, 12], напрасны и не продуктивны.

Благодаря возможности думать и выражать свои мысли на родном языке древнерусский народ уже в конце X – начале XI в. имел зрелую, совершенную, сложную и глубокую по содержанию литературу, свидетельствующую о развитом историческом и национальном самосознании. Д. С. Лихачев отмечает, что этим литературным чудом Русь обязана прежде всего тому, что получила христианскую проповедь и богослужение на славянском языке, что в истории ее литературы не было ни латинского, ни греческого периодов. В отличие от многих западных стран она изначально формировала свою литературу на языке, понятном народу, и, кроме того, имела редкую и счастливую возможность усваивать и перерабатывать богатое литературное наследие родственной по языку Болгарии, которая ко времени введения христианства пережила золотой век своей литературы – век царя Симеона. Все это не только не мешало развитию феодальной культуры Руси, но, напротив, способствовало необычайному взлету в домонгольский период. Тесно связанные с основным культурным событием того времени – принятием и распространением христианства высшие ее формы – письменность, общественная мысль, литература, живопись, зодчество не уступают лучшим мировым образцам [67, 14-15; 50, 15] [4].