Чтение онлайн

Эта история считается откровенно невероятной и анекдотичной, но столь тотальное недоверие к рассказу об аргильце кажется нам излишне категоричным. Мы полагаем, что реальный эпизод впоследствии мог быть украшен выдуманными деталями в духе восточной сказки (например, требование убить вестника), и до Фукидида он, вероятно, дошел уже в сильно искаженном виде. Как нам кажется, ценность рассказа об аргильце заключается прежде всего в том, что в нем приведены конкретные данные о функционировании самого важного исполнительного органа власти в Спарте — эфората. Это — довольно редкое в традиции свидетельство о деятельности эфоров по сбору компромата на своих граждан[223]. Судя по сообщению Фукидида, именно эфоры лично вели следствие сперва по розыску связей Павсания с илотами, а затем с тем же тщанием расследовали донос аргильца, возможно, представившего письменные свидетельства вины своего господина.

Согласно Фукидиду, Павсаний, не желая быть арестованным и подвергнутым суду, бежал и умер от голода и жажды в святилище Афины Меднодомной. Фукидид рассказывает, как это произошло: «Когда Павсания пытались схватить на улице, он, как передают, узнал по выражению лица одного из эфоров, с какой целью тот подошел (и по едва заметному кивку другого эфора, дружески предупреждавшего его)» (I, 134, 1). Из этого следует, что по крайней мере один из эфоров проявил к Павсанию «расположение» и «благожелательность». Скорее всего здесь речь идет о личной дружбе.

Но почему Павсаний, готовый ранее предстать перед судом, теперь изменил свое решение и предпочел участь беглеца, молящего о защите? По-видимому, он уже нисколько не сомневался, что суд будет не на его стороне, и коллегия, состоящая из геронтов и эфоров[224], не простит ему подстрекательства илотов. Павсания ждал самый суровый приговор — смертная казнь, и этот приговор вопреки обычной практике могли привести в исполнение весьма оперативно. В такой ситуации регент предпочел искать убежище в храме, надеясь, видимо, что его родственники и друзья помогут ему бежать за пределы Спарты.

В сложившихся обстоятельствах власти не меньше, чем сам Павсаний, были заинтересованы в сокрытии его «преступлений», и потому открытый суд был им крайне нежелателен. Попытка эфоров арестовать Павсания была, возможно, сознательной провокацией. К этому выводу приходят, в частности, М. Лэнг и А. Блэмайр. По словам А. Блэмайра, «власти скорее всего были заинтересованы в том, чтобы не дать Павсанию возможности публично защитить себя. Регент слишком много знал и мог скомпрометировать весьма уважаемых в Спарте людей»[225]. А чтобы предотвратить его возможное бегство за пределы Спарты, вход в храм Афины Меднодомной замуровали[226]. Павсания, таким образом, устранили примерно так же и по тем же мотивам, что и царя Клеомена I. Фактическое убийство Павсания, совершенное без суда, вполне вписывается в обычную для спартанских властей реакцию на крайнюю для государственных устоев опасность.

Время смерти Павсания точно не установлено. Его определяют по-разному, от 476 до 466 г. Такой разброс мнений объясняется главным образом тем, что в экскурсах Фукидида о Павсании и Фемистокле отсутствуют какие-либо временные указания. Как правило, афинский историк ограничивается не обязательными и неточными отсылками, такими, например, как «немного времени спустя». С большей или меньшей определенностью, как правило, считается, что это произошло не раньше остракизма Фемистокла (471)[227] и не позже вступления на персидский трон Артаксеркса (465/4), которому Фемистокл, согласно Фукидиду, бежав в Азию, послал письмо (I, 137, 3). Мы присоединяемся к мнению тех исследователей, которые считают, что последовательность событий, начавшихся в 478 г., охватывает остальную часть десятилетия, но с большей уверенностью что-либо трудно утверждать.

Примерно в том же временном диапазоне (между 476 и 469 гг.) имел место еще один судебный процесс — над царем Леотихидом. В 476/5 г. Леотихид возглавил военную экспедицию в Фессалию против дружественных персам Алевадов, но внезапно свернул всю операцию. Геродот не сомневался, что царь получил от фессалийских Алевадов взятку (VI, 72). В Спарте Леотихида привлекли к суду и приговорили к смертной казни, но он успел бежать в Тегею, где скрывался на священном участке храма Афины-Алеи (Paus. III, 7, 9). Леотихиду в отличие от Павсания дали возможность бежать и в дальнейшем никак не преследовали. К коррупционерам относились намного лояльнее, чем к подстрекателям илотов.

Несмотря на ясное свидетельство Геродота, некоторые ученые полагают, что дело о коррупции было сфабриковано, а истинной причиной суда над Леотихидом был его внешнеполитический курс, направленный на установление спартанской гегемонии в материковой Греции. По мнению Дж. Джорджини, это направление не нашло поддержки у спартанских властей, и «его политические враги преуспели в своих обвинениях, которые царь не сумел развеять»[228]. Но, как нам кажется, нет никакой нужды отвергать сообщение Геродота о взятке, полученной Леотихидом. Это, очевидно, была плата Алевадов за переход от военной стадии отношений со Спартой к дипломатической. Царь, похоже, не столько собирался воевать с Алевадами, сколько сотрудничать с ними, а через них и с персидской стороной. Леотихид, как и Павсаний, скорее всего был сторонником активной внешней политики. Он желал укрепить позиции Спарты на севере Греции и искал наиболее приемлемый как для Спарты, так и для себя лично вариант. Но его внешнеполитическим инициативам был положен конец.

Эти две близкие по времени скандальные истории с судами и расправами над персонами царского происхождения вряд ли являются простым совпадением. Герусия совместно с эфорами нашла нужным избавиться почти одновременно от двух самых сильных на тот момент представителей царских династий в Спарте, победителей в крупнейших сражениях Грекоперсидских войн, при Платеях и при Микале. Это была демонстрация силы эфоров при полной их поддержке герусией.

Таким образом, на рубеже 70–60 гг. V в. происходит значительное усиление эфората, и остаток этого столетия пройдет при безусловном доминировании эфората над царской властью. Вместе с гибелью Павсания и бегством Леотихида закончилась царская «вольница».

Но на этом не закончилась история Павсания. Дельфы не оставили без внимания насильственную смерть члена царской семьи и к тому же законного регента (в момент своей гибели Павсаний, вероятно, все еще оставался опекуном Плистарха). Как известно, Дельфы традиционно были источником духовного руководства для Спарты. Властям пришлось учесть мнение самого влиятельного в Элладе оракула, сильнейшим образом влияющего на настроения всех без исключения спартанцев. Видимо, учитывая возможную реакцию собственных граждан и опасаясь санкций Дельф, эфоры отказались от первоначального намерения сбросить тело Павсания в Кеадскую пропасть, как поступали с телами преступников, и приказали «зарыть его где-то поблизости» (Thuc. I, 134, 4) или, по другой версии, отдать его тело родственникам (Diod. XI, 45, 7). В Дельфах восприняли как величайшее святотатство внесудебную расправу над Павсанием и нарушение права убежища. В результате, как рассказывает Фукидид, когда спартанцы в очередной раз прибыли в Дельфы за советом, то «дельфийский бог изрек лакедемонянам повеление перенести погребение на место смерти… а во искупление святотатства посвятить Афине Меднодомной два тела взамен одного. Впоследствии лакедемоняне велели изваять и принести в дар богине две медные статуи за Павсания» (I, 134, 4). Диодор дает более краткий вариант того же самого пророчества (XI, 45, 8–9). Спартанцы прислушались к рекомендации Дельф и воздвигли Павсанию два памятника. Автор «Описания Эллады» Павсаний еще видел эти статуи вблизи алтаря Афины Меднодомной (III, 17,7).

Вмешательство Дельф следует рассматривать как еще одно свидетельство существования особых отношений между Дельфийским оракулом и царскими домами Спарты[229]. Как не раз было уже отмечено, в противостоянии эфоров и царей Дельфы всегда выступали на стороне последних[230].

Судя по беспрекословному подчинению приказам эфоров, Павсаний до последнего момента оставался истинным спартанцем, более всего ценившим свое место внутри спартанского гражданства. Вряд ли в полной мере прав Г. Берве, полагающий, что «Павсаний в своем высокомерии представлял тип властной, тиранической личности, который абсолютно не был способен подчинить себя государственному порядку…»[231]. Он, скорее, демонстрировал обратное — готовность сотрудничать с властями и выполнять любые, даже весьма сомнительные, их дипломатические поручения. Если правдива информация об его обращении к илотам, то Павсаний решился на этот шаг только тогда, когда дошел до последней черты, потеряв надежду на конструктивный диалог с геруси-ей и эфорами.

Павсаний первым из греков сделал ставку на союз с Персией, поискам которого он посвятил последние годы своей жизни. Интересы его собственной карьеры, интересы той группировки, которая стояла за ним, были непосредственно связаны с созданием спартано-персидской коалиции. Желание подтолкнуть Спарту в сторону Персии разделяла с Павсанием и часть спартанской молодежи (Diod. XI, 50). Спартанские граждане, особенно воевавшие за границей вместе с Павсанием, были охвачены страстью к личному обогащению. Так что именно страхом спартанских властей перед разлагающим влиянием Востока объясняется свертывание всех внешнеполитических инициатив Павсания. Спарта времен Павсания еще не была готова оплачивать финансовую помощь Персии фактическим признанием полувассальной от нее зависимости. Правящая корпорация не желала также наблюдать за тем, как длительное пребывание за границей портит нравы рядовых спартиатов и внушает честолюбивые мысли военным руководителям.