Чтение онлайн

В сенях скрипят двери, выскакивает в погоне за выскользнувшим из рук яблоком сестра, золотистые волосы падают на глаза, ничего не прочтешь в них о больной. Переступает порог, высоко поднимая ноги, врач. Собачка привлекает его внимание. Подходит.

— Что с ней, доктор? — опережая Лауринаса, спрашивает Статкус.

— Спазм кровеносных сосудов. Склероз. Высокое давление. Не так скверно, как могло бы быть… Могло быть!

— Спасибо, доктор.

— Не за что. Мамаше, верно, под восемьдесят?

— Восемьдесят один.

— И папаше?

— И ему.

— Славно. Достойно похвалы. Заботитесь о престарелых родителях… Увы, мы, врачи, не чудотворцы. — И разводит в стороны белые рукава.

Что это значит? Созревшим плодам пора опадать? Висят оба на тонюсенькой плодоножке, куда более тонкой, чем у нежного «кальвиля»? Едва видимая ниточка удерживает на древе жизни? Перед глазами Статкуса внезапно возникает это дерево, похожее на огромный клен. А может, это и есть Шакенасов клен? Светом залитый и сам свет порождающий, тает он в сиянии пространства…

— Гм… Где бы здесь руки помыть?

Статкус спохватывается, что успел предать стариков, отдал их небытию. Небытию? А сват, который будет сиять и тогда, когда их не станет? Каждый прожитый ими день… надежды, что души их согревали…

— Не торопитесь. Я подожду. — Врачу хочется подышать чистым воздухом, осмотреться.

Уезжая со двора, «скорая» цепляет яблоневую ветвь, сыплются белые комья антоновки. Только теперь понимаешь, как запущен сад — ветки не подрезаны, подпорок должно бы стоять вдвое больше… И еще одно… Отныне можно свободно топтать, ломать… Два ряда густых лип бессильны защитить сад от… от чего? Хотя бы от запаха больницы, который невозможно ни с чем сравнить. Все другие запахи, даже навоза, рассеиваются от дуновения ветерка, а этот — лекарственный — забивает легкие, мозг.

— Завтра снова увидимся.

Врач не обманул, приехали. Светит утреннее — не вечернее солнышко, но потому еще грустнее. «Скорая» ползет по середине двора — картина становится привычной для усадьбы. Статкус, заранее на этот раз подготовившись, «ассистирует» у колодца — вытаскивает полное ведро с помощью железной ручки, из-за которой когда-то сцепились Лауринас Балюлис и Розалия Шакенене. Подает полотенце, которому не меньше полусотни лет. Грубый, пахучий лен. Врач довольно фыркает, и Статкус разглядывает его повнимательнее. Виски голубовато-седые, чистое лицо человека лет сорока. На спортивную оранжевую рубашку небрежно накинут халат. Все отлично гармонирует. Именно такими представляешь себе молодых талантливых физиков или перспективных руководителей крупных производственных объединений.

— Ваши родители?

— Нет.

— Родня?

— Тоже пет.

— И что же, никто не собирается покупать?

— Покупать?

— Разве усадьба не продается?

Со вчерашнего дня сделан шаг вперед. Кое-что проясняется. Что проясняется? Да знать я ничего не хочу! Пусть думает, что я идиот.

— Не обязательно сразу. С прицелом на будущее, — рассуждает врач, удивленный тем, что человек, к которому он так вежливо обращается, с подозрением косится на него. — Может, сами предложат?

Что это? Снова намек, что дни хозяйки сочтены? А тем самым и хозяина? Конец? Установлен не только диагноз, но и рациональный способ лечения? Вымести всех из усадьбы метлой… Успокойся, ты ведь чужой им. Ты — Статкус. Самому себе не умеешь помочь, а тут чужие люди. Успокойся, от этого зависят последние дни Петронеле. Ты должен как можно вежливее помочь врачу. И все. Статкус ненавидит свою глупую улыбку.

— Почему вы спрашиваете об этом, доктор?

— Вижу, что к чему. Отчего же не поинтересоваться. Так продают?

— Не знаю… ничего я не знаю, — бормочет Статкус, словно у него действительно не все дома. Ни с Лауринасом, ни с Петронеле на эту тему не заговаривал. Да и пропади он пропадом, такой разговор! Небо разверзлось бы, снег среди лета пошел! Статкус даже видит, как иней покрывает веточки, лед обволакивает стволы. Значит, неправда, что не думал об этом?

— Дети у них есть?

Статкус медлит с ответом. И неудивительно: многие, когда их об этом спрашивают, теряют дар речи. Тем более не выходит на чужих детей жаловаться.

— Хотите купить? — не сдержавшись, спрашивает впрямую. — Так и говорите.

Несколько мгновений злорадствует, будто вора поймал.

— Не я, — врач спокойно перекладывает полотенцес руки на руку. — Друзья у меня в Вильнюсе. Околачиваешься, мол, в глубинке, подобрал бы что-нибудь подходящее.

— По-вашему, эта… подходит?

— Подходит ли? Да здесь райский уголок!

Статкус стягивает полотенце с его локтя.

— Простите, не оскорбил ли я ваши эстетические чувства?

Нынешних деловых людей так легко за руку не схватишь.

Да и глупо злиться, когда зависишь от расположения врача.

— Подскочите завтра, доктор?

— Может, не я, коллега мой.

— Старая-то с трудом к новым людям привыкает, — почти умоляет Статкус.

— Откровенно говоря, следовало бы госпитализировать. Но пока подождем.

Усадьба привыкла к «скорой», как к домашнему животному, больше чем к Вельсу-Вальсу-Саргису. Ныряя под ветки, фургон каждый раз торит новую колею. Раньше Лауринас не удержался бы, отругал, сейчас не обращает внимания. Пришибленный несчастьем, он и не подозревает, что тень этого несчастья тесно сплетена с тенью другого, куда более страшного. Над его криво задранным плечом, которое Петронеле именует горбом, над бедной его головой словно особый знак. Каждый узревший этот знак может подойти и осведомиться: продается усадьба? Ножом в сердце бы ударил такой вопрос. Статкус даже слышит лязг стали. Может, выдумал я все это? Может, мерещится, как недавно в городе тот знакомый незнакомец?

Скользят по двору тени. Ревет, призывая человека, Чернуха. Не может дотянуться до воды. Махнув рукой на яблоки, Саргиса и кур, трусит на ее зов Лауринас. Статкусу поручено опекать пассажира, прибывшего на «скорой».

— Очень приятно. — По лицу Статкуса этого не заметишь.

— Этот вам больше понравится, — рекомендует врач своего приятеля. — Его интересуют молекулы, а не люди и деревья.

— Антанас. Биохимик, — представляется бодрый басок. Кудрявая, прядями поседевшая бородка не старит. Лицо молодое. Как и голубые круглые, словно из дутого стекла, глаза. Нараспашку зеленоватый потертый вельветовый пиджачок.

— Нравится? — кисло справляется Статкус. Приехавший глубоко вздыхает, задирая бороду, пробует яблоки с разных деревьев. Сыт и комментариями по поводу «ананасных», «ранетов», «пепинов» и «графштейнов».

Молниеносно действуют современные деловые люди! Петронеле едва не померла во время первого осмотра, а врач, еще выстукивая ее, думал уже, как бы поскорее вызвать покупателя: кто же этот охотник за амебами, ежели не потенциальный покупатель?

— Что, говорю, не нравится? — пристает Статкус. Этот не врач, который смотрит за здоровьем Петронеле. Его и к чертям можно послать.