Чтение онлайн

— «В районе Братского острога появилась большая банда, возглавляемая безответственными лицами и уголовными преступниками, — читал Мамаев. — Из числа рабочих Старо-Николаевского завода к повстанцам примкнуло не более ста человек. Посланная из Иркутска часть для уничтожения бродячих банд благополучно и успешно выполняет поставленную задачу, и одного ее приближения достаточно для того, чтобы наступило успокоение в городах и деревнях, и местные жители вернулись к повседневным трудам».

— Уголовные… — пробормотал Егор. — Степка с Васькой в уголовные попали… Что же с ними теперьча будет?

— Что будет, о том вскорости узнаешь. Две роты бросают под Братск, не шутка. Пароход «Сибиряк» на плаву, пулеметы и пушки готовы к бою! — он до хруста сжал кулак. — Ну, держись, внутренний фронт, с-собака!

Ладонь Мамаева плотно легла на плечо взволнованного Брагина. Однако вопрос его был обращен к Зарековскому.

— А зачем бы вам плыть, если там полный порядок?

— Ага, ага! — встрепенулся Егор. — И я хотел про то же самое.

Мишка усмотрел что-то на дальней дорожке, встал торопливо, позвал Егорку в тир и, когда тот отказался, ушел один. К скамейке подходила Таня Мамаева.

Брагин стесненно поклонился, она с силой встряхнула его руку.

— Поздравляю!

— С чем?

— С жизнью, — прямо сказала она.

Гибкая, темноволосая, бойкая на язычок, девушка иронически оглядела Брагина.

— Ну-с, кавалер, я вас давненько не видела. Отвечайте, скольким дамам вскружили голову?

— Перестань, егоза, — вступился Мамаев.

— Помилуй, дядечка! Любовь — самое светлое чувство, ее стыдиться не надо. Ведь я права, господин младший унтер-офицер? — повернулась она к Брагину. — Вас что, не кормят в хваленой школе Нокса?

— С чего вы… взяли? — вконец потерялся Егорка.

— Глаза у вас голодные!

— Ой, Танька!

— Пустое! — девушка вынула из сумки длинную, с золотым ободком папиросу, закурила. И снова: — Скажите честно, я вам нравлюсь?

Он беззвучно пошевелил губами, косясь на товарища.

— Громче! — она топнула каблучком.

— Вы очень милая и очень…

— Договаривайте же!

— Нет, помолчу, — с глубоким вздохом сказал Егор.

— Ну?!

— Какая-то вы беззащитная, ей-ей!

Брови девушки надменно вскинулись вверх. Она выпрямилась, кинула свысока:

— Что вы сказали, повторите!

— Что думал. Храбритесь, шутки строите, прыгаете на одной ноге, но ведь я вижу! — Егорка пошарил в карманах, курева нет как нет, направился к табачному лотку. Мамаев проводил его изумленным взглядом, подмигнул племяннице.

— Нарвалась, колючка? — и посуровел, разом перекинулся на другое. — Ну, как выглядел генерал Гайда? Была вчера на вокзале-то?

— Вместе со своим патроном. Собрался «весь город»: и офицерство, и земство, и кооператоры. Тишком передавали, что адмирал задним числом лишил Гайду всех званий и орденов, а он вышел из салон-вагона в русской генеральской форме… Что тут было, если б ты знал! Толкотня, слезы, крики «ура» и — злой шепоток в адрес Колчака: не оправдал надежд, не смог создать крепкой преграды на пути красных, ко всему вдобавок рассорился с лучшим другом. Пока щелкали аппараты, пока «весь Иркутск» засыпал его цветами, наши земцы сидели в купе капитана Калашникова.

Мамаев быстро потер подбородок.

— Эсера, бывшего контрразведчика армии Гайды? Это вовсе интересно! Мы ведь с ним «крестники», частенько я нападал на его след и в Красноярске, и в Тулуне, и в Черемхове. Правда, вел тот след в офицерские собрания… Ну и ну?

— О чем толковали, не знаю, но по дороге в город мой патрон обронил несколько странных слов. Он-де тотчас едет к управляющему губернией Яковлеву. Или — или, третьего не дано…

— Удивлена, Танюша?

— Неужели и он… Ему-то какая корысть?

— Ого, немалая! — Мамаев понизил голос. — Потерян Челябинск, красные идут к Тоболу, не за горами — «стольный град» Омск. Отсюда потуги — спасти хоть часть пирога, именуемого белой Сибирью. Вот и Гайда полетел на восток, с той же целью. Солдат чешский не хочет воевать — одна причина. А другая — в нас!

Таня оглянулась на Брагина, который безучастно дымил в стороне, пока они говорили.

— Встретила на вокзале твоего взводного.

— Гущинского?

— Да. Не приветствовал Гайду, не пошел в купе. Стоял с надвинутым козырьком. Кое-кто посматривал косо…

Мамаев туго-натуго переплел узловатые пальцы, грустно усмехнулся.

— Честному человеку только теперь и веселиться. Самая пора!

— Он с нами? — тихо спросила Таня.

— Думаю, будет с нами.

— Если против не пойдет?

— Но-но, шустрая. Ты вот что… Передай седоусому, дескать, сызнова командируют в Тулун. Пусть завернет на огонек… — Он встал, громко позвал Егорку: — Ну, прогуляемся в женском обществе? Ты слева, я справа. Бери под локоток, не спи.

Егор словно окостенел, не двинулся с места. Ему казалось, что он с головы до ног в черной липкой грязи, от которой вовек не избавиться, которую не оттереть, не отмыть. Оставалось одно — смотреть издали, затаив дыханье, умеряя тяжелый стук сердца… Но вот и она кивает ему, дружески улыбается краешками губ. Господи, за что такая кара?

Многосаженный береговой откос падал круто, почти отвесно. Река под ним бурлила, завивалась воронками, несла ноздревато-белые шапки пены, и время от времени срывалась вниз, гулко ухала подмытая земля. Солнце броско положило по взрябленному ветром плесу искристый путь.

В полуверсте, за стрелкой, виднелась пристань, выше — россыпь деревенских изб, кое-где помеченная грудами темно-сизых пепелищ, сбоку торчала труба давным-давно остывшей доменной печи. Все словно вымерло в Лучихе — ни стука, ни говора, ни собачьего лая. Бабы и дети еще с весны разбрелись по окрестным селам и заимкам… Зато здесь, на высоком бугре, было многолюдно. На добрые двести сажен протянулась цепочка неглубоких, наскоро отрытых окопов, и партизаны, перекурив, шумно устраивались вдоль бруствера, прилаживали поудобнее берданы и дробовики, подсмеивались над козлобородым Кузьмой, который проспал утренний подъем и теперь с неохотой долбил неподатливую, уплотненную веками землю.

По тропе, пролегшей в соснах, похаживал Степан Брагин в английском френче с накладными карманами, просторных синих галифе, у бедра болтался маузер в деревянной коробке. Степан то мрачнел, наблюдая за сонным Кузьмой, то вдруг его лицо расплывалось до ушей, и он тут же спохватывался, напускал строгий вид.

Подошел Силантий, отдуваясь, присел на обгорелый пенек.

— А-а, здорово, соседушка. Давно из дому?

Силантий пробубнил что-то под нос.

— Чего смурый? Ай беда приключилась какая?

Тот не ответил, только повздыхал тяжело.

— Ну, ладно, ладно. Понимаю. Иди в обоз, выбери лошака посправней, сбрую, телегу, чин чинарем.

— А… опосля? — с присвистом спросил сосед.

— Твой будет, на веки вечные. Мы берем, но не забываем, вертаем сполна. Дуй, у нас тут бой грянет скоро…

Он поднес к глазам трофейный «цейс», вгляделся в поречье, усы его встопорщились.

— Кузьма, второй дымище зачернел, ниже Заярска!

— Жгут почем зря, сводят села на нет. Не ровен час, и к нам пожалуют… — просипел Кузьма, разогнувшись. — А мы с самодельной горе-пушчонкой, да через одного с дробовиками. Раскокают вдрызг, чует мое сердце.