Чтение онлайн

Во дворе бывшей мужской гимназии попался навстречу седоусый слесарь с мотком проволоки на плече: как всегда, поди, приходил чинить электрическую проводку.

— Ну, дядя, прощай! — сказал детина саженного роста. — Долго ждали, пора и на свет.

Седоусый посмотрел внимательно.

— Все, ребятенки, перемешалось: где свет, а где тьма… — И тише: — Чему радуетесь?

— Э-э, тебе не понять!

Казарма гудела. Отъевшиеся за зиму солдаты были не прочь подразмяться, повидать новые места. О том, что впереди ждут кровавые бои, мало кто задумывался. Эвон куда занеслись орлы генерала Пепеляева, под самую-самую Вятку. А там подать рукой до северной армии, а там подоспеет с юга Деникин, жмет громадной дугой на тыщу верст, а там и назад. И пары портянок не износишь, ей-ей…

Мишки Зарековского не было. Еще утром он отпросился у прапорщика, убежал. Не иначе, поманили напоследок торговые дела-делишки. Ну, ловкач!

Брагин покружил по казарме, вслушиваясь в говор, наконец подсел к Сереге, одиноко притулившемуся на подоконнике. «Вот и он в расстроенных чувствах. Небось не до веселья: жена сирота круглая, ребенок на руках. Как быть? — и снова замутило, засосало под ложечкой. — А как быть мне с отцом, с маманькой, с братишками? Ведь сгинут в одиночасье!» Он глубоко вздохнул.

— Серега…

— Ну? — голос точно из-под земли.

— Может, все-таки стоит за Уралом побывать? Москвой пройтись, к знакомым наведаться, звон послушать?

Серега медленно повернул к нему пепельно-серое лицо.

— Звон, говоришь? А против кого посылают, усек? Ввалимся и давай: тетке, что вас тогда приветила, полсотни шомполов, ейному брату руки с хрустом навыворот!

— Ого, так он и дался. У него наган сызмальства при себе.

— Речь не только о нем, балда. Всей России грозят виселицей!

— Но… если я не хочу?

— Кто тебя спросит? Аль твою маманьку пороли с радостью? Солдат есть солдат.

Егорку начало бить мелкой дрожью.

— Что делать, а?

— Вот что! — Серега помотал крепко стиснутым кулаком.

— Убей, не понимаю…

Серега разжал пясть, на ладони тускло-желтым светом блеснул боевой патрон.

— Выйти на стрельбы, влепить в висок, и готово!

Егорку с головы до пят прохватил озноб.

— Господи! — пробормотал он. — Чего городишь?

Серега потупился, дышал со свистом, играл желваками. И вдруг вскинулся, дико посмотрел по сторонам.

— Ты прав, одной пули мало! — бросил он зло. — Надо б с кем-то за компанию, этак веселее…

— Брагин, до начальства, живо! — крикнул дежурный, и Егор с растерянной оглядкой поплелся к двери. Что стряслось, какая новая беда? Вот и фельдфебель стоит внизу как неприкаянный. Тронул солдата за рукав, хотел сказать что-то, но в последнее мгновенье передумал, кивком указал вперед. Не иначе, на расправу!

Ротный командир, штабс-капитан Терентьев, сидел за столом, над увесистой кипой бумаг. Поодаль, у окна, курил папиросу Гущинский, задумчиво следил за колечками дыма.

Егор лихо, как учили, щелкнул каблуками, отдал честь:

— Здравия желаю, господин штабс-капитан!

— Вольно. — Терентьев поднял на солдата мягкие старческие глаза. — Ну, готов к ратной страде? Вижу, готов… Однако человек предполагает, а бог располагает. Останешься при моей роте, в помощь Лукичу. — Он потеребил сивые усы, повел рукой. — Что ж, иди, голубчик.

— Рад стараться!

Егорка притворил за собой дверь канцелярии, обалдело уставился на усмешливо-спокойного Мамаева:

— Чудеса-а-а…

— Никаких чудес, паря. Докладывал я им о батьке твоем, о нужде беспросветной… — Мамаев понизил голос: — Прапор-то Зарековского хотел удержать в кадрах. Но Гущинский, сам знаешь, крутенек, вертит ротой, как хочет. И толковать много не стал, обрезал с первых слов. Прапор тогда к капитану. И там осечка. Старик наш тих, беззуб, а правду-матку нутром чует.

Егорка тоскливо поежился.

— Чем дорогу перебегать, лучше…

— Не дури! Твой Зарековский нигде не пропадет. Им сейчас полный простор, хватам. А вот совестливых раз-два, и обчелся, да и те в загоне. — Мамаев вынул карманные часы, заторопился. — Отдыхай, копи силенки, скоро подвалит новый набор. А вечером прошу ко мне. Племянница обещала заскочить ненадолго.

У солдата слегка просветлело лицо, впервые за все утро. Да, с ней не заскучаешь, с управской барышней! Живая, непоседливая, бойкая на язык.

Брагин медленно шел по лестнице, раздумывая, говорить или нет Сереге о причине вызова к ротному командиру. Пожалуй, не надо, и так раздерган вконец. Поймет ли правильно, когда узнает, не взовьется ли? А сердце тихо-тихо, наперекор всему, выстукивало радость. «Останусь и своим помогу, и маманька меньше терзаться будет… Ну, а там, на западе, пусть без меня!»

Зарековский вернулся перед обедом, взвинченный, с багрово-красным носом, — видно, где-то успел хлебнуть спиртного. Он, ломаясь, подошел к Егорке, громким голосом сказал:

— Выступаю, Гоха, на фронт. Не зауральский, а тот, что «ближним» в газетах именуется. Смекаешь? Короче, побывал на Ремесленно-Подгорной, где в отряды особого назначенья записывают. Правда, капитана не застал, к управляющему губернией вызвали, но говорил с фельдфебелем, его правой рукой.

— И как?

— У-у, определяют старшим стражником в первый взвод с жалованьем в четыреста пятьдесят рублей, на всем готовом. И наградные каждый месяц, не то что у нас!

— Который капитан-то? Не Решетин, друг-приятель нашего подпоручика? Помнишь, заходил как-то, в оспинах лицо.

— Этот в городе воюет, за черту ни-ни. А наш отряд на колесах. Слыхал, поди, о капитане Белоголовом?

Молчаливый Серега встрепенулся, кинул сквозь зубы:

— Не он ли по Ангаре шастает, порет почем зря?

— Угадал. Что дальше? — окрысился Мишка.

— Только тебя у него и не хватало! — в сердцах сказал Серега. — Но не радуйся раньше времени. Особым-то, говорят, и кресты деревянные выпадают, помимо наградных!

Зарековский выбранился, покивал Егору.

— Может, надумаешь? Вступил — от призыва в полевые войска свободен.