Чтение онлайн

Игнат Нестеров, побывав с утра у белоречан, завернул в штаб Калмыкова. Первое, что он увидел у ворот, был казак-уфимец, окруженный толпой. Долетели слова:

— Давно из дому?

— Второй месяц, после ранения…

— Как там наши погорельцы? Отстраиваются? Или… некому? — затрудненно справился Макарка Грибов, бледнея круглым лицом.

— То есть какие погорельцы? — встрепенулся казак.

— А кому серники выдали, жечь направо-налево, не вам? — вплотную подступил к нему Кольша.

— Выдали, точно, а после тпру-стой. Отцы и матери наши велели перед походом: не озоровать, икона-то с Усолки, чтоб ни-ни… — Казак прыснул. — Офицерье в крик, в рев, за наганы, потом одумалось: воевать-то казачьими руками, да и пулю в спину схлопочешь запросто!

Богоявленцы переглянулись.

— Ну, брат, порадовал. Огромадное тебе спасибо!

— Кажись, не за что…

— Понимаешь… Да ни хрена ты не понимаешь… Будто письмо получили, общее на всех. Закуривай!

— Благодарствую.

В штабе сидел Петр Петрович над кипой белогвардейских газет. Выпрямился, снял очки в роговой оправе, потер глаза.

— Слышал, комиссар, до чего додумались в Омске? Восстановили награжденье офицерства орденами Георгия всех степеней и георгиевским оружием.

— Кончат, по всему, троном. Только успеют ли, вот вопрос. Что еще новенького?

— Бранят на чем свет стоит Сергея Сергеевича, комфронта. Дескать, продал честь, ум и совесть за чечевичную похлебку. И скрепя сердце признают, что орешек выдался не по зубам Сахарову, Гайде и Ханжину. Уселись в лужу на севере, сломя голову бегут на юге… Начдив, Николай Дмитриевич, утром получил письмо от брата Ивана, он командует в тех местах кавбригадой. Дела огромные. Не будет преувеличеньем, Сергеич, если скажу, что именно там решается судьба адмирала. Бугуруслан и Бугульма — наши, идут бои за Белебей, от него подать рукой до Уфы! — Петр Петрович задумчиво облокотился о стол. — Но Фрунзе, Фрунзе… Какой полет, как стремительно встал на крыло! Создать превосходство в силах на решающем направлении, когда многие вокруг охвачены едва ли не паникой, уловить час — на такое способен далеко не каждый!

— Ну, а… Каменев? — спросил Игнат, зная слабую струнку начальника штаба.

Петр Петрович задиристо вскинул седой вихорок:

— Будь спокоен, без него не обошлось!

Скрипнула дверь, с топотом вошел Евстигней, за ним Костя Калашников, чем-то явно смущенный.

— Товарищ наштабриг! Виновный разыскан и доставлен!

— Ну-ка, ну-ка, — пробасил Петр Петрович. — Выходи на свет, комбатареи, держи ответ!

— О чем вы, братцы? — недоумевал Игнат.

— Спроси у него… как он с пушкарями деревню оседлал!

— Без пехоты!

Калашников уселся на скамью, развел руками.

— Попали в переплет… Как было-то? Утром, в четыре часа, получаю приказ о наступлении: дескать, впереди пойдет второй батальон… Запряглись, поехали. А той порой новый приказ: повременить. Пехота остановилась, мы в темноте проскочили мимо. Заставы на месте не оказалось, ее сонную порубали казаки. Ничего не знаем, едем себе, покуриваем: впереди батарейные разведчики, за спиной — полевая кухня. Отмахали верст около трех, рассвело, вот и деревня, а пехоты нашей нет как нет. Что, думаю, такое? Где Евстигней? Послал связного в штаб, сам — ушки на макушке. Все-таки едем. У белых сидел наблюдатель на крыше, завидел колонну, выпалил. Мы орудие с передка, шрапнелью ррраз, потом гранатами. Четыре конные сотни драпанули без штанов… А там пехота подоспела.

Евстигней широко ухмыльнулся.

— Неслись бегом, не чаяли застать в живых. Влетаем, а они посередь улицы завтракают перловой кашей!

— Петрович, выясни, кто виноват в путанице, взгрей как следует… — Игнат повернулся к Косте Калашникову. — Молодцы, ничего не скажешь. А я все думаю: чей пленный у ворот?

— Сам перешел, и с доброй вестью. Цела мать-Усолка! Надо б митинг, товарищ комиссар!

— Может, еще благодарственный молебен и свечу пудовую возжечь? Отметим в памяти, пройдем мимо.

— Да, о Крутове рассказывал, уфимец-то, — вспомнил Калашников. — Судило его в сентябре дутовское офицерье. Наплел с три короба. Он, дескать, и красных казаков тогда на совет науськал, и боролся против с первых дней. Чем кончилось, неизвестно. Как в воду канул…

— Нет, не наплел, — багровея произнес Игнат. — На моих глазах было, во всей своей скверноте.

Вечером Игнат и Петр Петрович отправились в штаб бригады. Ехали, перебрасываясь словами, потом замолчали надолго, скованные непривычной тишиной. Было даже как-то странно, что нет орудийного рева, криков со стонами, суматохи многодневного кровавого боя, — только мягко выстукивают копыта по талой дороге, с неба льет голубоватый свет луна, а далеко впереди, за сосновым бором, тихо и мирно посверкивают огоньки железнодорожной станции, и к ней — по черте заката — идет поезд.

Петр Петрович вполголоса пророкотал:

— Что неведомым — ты прав, но вот с одиночеством подзагнул. Определенно! — сказал Игнат. — Сам сочинил?

— Данте.

— Не знаю такого. Поди, новенький, из армейской газеты?

— Великий поэт Ренессанса, чудак!

— Великий, а до простого не допер! — стоял на своем Игнат. — Вот вчера мне встретился парень, да-а-а! Стих выдает за стихом, как орехи щелкает. Особенно, понимаешь, ладен запев: «Бурно поет котурна, мы в бой пойдем сейчас!»

Начштаба коротко взглянул «а него.

— И как, понравилось?

— Еще бы. Краше всего про эту… про котурну. Хоть и заковыристое слово, а на месте!

— Может, валторна или что-то вроде? — заметил Петр Петрович, поеживаясь, будто ему щекотали под мышками.

— Да нет, котурна. Труба такая!

На Петра Петровича вдруг накатило неуемное веселье. Он бросил поводья, раскачиваясь в седле, загрохотал смехом. Игнат ершисто ждал, когда он перестанет.

— Ну чего, чего?

Наконец начштаба немного успокоился. Утирая слезы, он объяснил, что котурны — обувь на деревянной подставке, в которой выступали перед публикой древнегреческие актеры.

— Эка! — оторопел Игнат. — Значит, просто-напросто деревяшки? Отчего ж им петь-то, на самом деле?

Теперь захохотали оба. Ворон, что дремал на березе, махнул крыльями, взлетел ввысь, обалдело закружился над всадниками.

«Надо бы приналечь на книжки. Негоже военкомбригу впросак попадать, ой негоже! — думалось Игнату. — Перво-наперво раздобыть словарь, а со временем и к Данту подобраться. Выходит, были башковитые и тогда, в потемках!»

Еще по дороге от нарочных узнали: в штабе ждет высокое начальство. Прошлось по тылам, распекло интендантов и обозных старшин, кому-то из конной разведки велело дыхнуть на себя, тот охотно исполнил приказ. Начальство пожало плечами, удалилось в дом, занятый под штаб, и теперь наседает на молодых операторов.

— Ох и крут! — рассказывал нарочный. — Налетел: «Где комбриг?» — «Мол, на левом фланге». — «Где комиссар?» — «Впереди, вместе с начштаба». — «Вызвать немедленно!» Я ему говорю: тут близко бой-то идет, верстах в четырех. Мол, давайте, провожу в целости и сохранности. Ка-а-ак одернет!

— Кто с ним?

— Помвоенкомдив.

— Иван Степанович не вернулся?

— Звонили от первоуральцев, виноват, из Двести шестьдесят восьмого полка! — лихо, даже с каким-то удовольствием поправился нарочный. — Комбриг у разведчиков.