Чтение онлайн

Тут Тедди испустил тяжкий вздох.

– Горевал весь город, но мои дядя с тетей были наповал сражены. – Он сощурился, всматриваясь в дальний берег, на лоб набежала морщина. – Они об этом никогда не говорят. И мои родители попытались скрыть от меня, как это произошло. Хотели меня уберечь. Это они зря, у меня только появились лишние вопросы. Вопросы и странные подозрения. Я же с детства обожал Уоррена, я рос единственным ребенком, он был мне за старшего брата. И вдруг… вдруг его не стало. Я собирал вырезки из тогдашних газет, выспрашивал у горожан подробности. – Каждое его слово дышало искренностью, время от времени он в забывчивости проводил рукой по волосам, разделяя присохшие пряди. – Повезло, что она была такой яркой, Джиневра. Наверное, поэтому люди столько и запомнили. Все детали. Несколько дней назад я говорил с тем полицейским, который первым явился на железную дорогу, и вдруг выплыла подробность, которой я раньше не знал.

– Какая? – спросила я. Слишком требовательным тоном, сама не хотела. Но я, можно сказать, уже полностью отдалась повествованию и с нетерпением дожидалась исхода.

От моего голоса Тедди вздрогнул, словно сам погрузился в свой сюжет настолько, что забыл обо мне. Он обернулся, поглядел на меня и продолжил, но теперь я разглядела в этом юношеском невинном лице то, чего прежде не замечала, – нечто острое, даже язвительное.

– Полицейский припомнил одну странную подробность, – сказал он. – Зрелище катастрофы было кошмарное, сами понимаете, и он сначала позабыл или не придал значения – может, никакого значения и не было. Но… – Тедди задумчиво примолк. Кашлянул. – Когда Джиневра давала показания, у нее на руках красовались оба браслета. Холодок побежал у меня по спине. Разум раскололся на две половины – одна кинулась складывать совпадения, другая бежала параллельным курсом, их отвергая.

– Где она теперь? Джиневра? – спросила я, видя, что Тедди досказал свою историю.

– Пропала, – ответил он.

– То есть как?

– Вскоре после несчастного случая уехала из города. Одни говорили – с горя, другие – из-за слухов. Не могу сказать, что виню ее за это, но исчезновение было по всем правилам: сбежала посреди ночи, даже родителей не предупредила, куда едет.

– А они… пытались ее найти? – Голос замирал у меня в горле.

– Приличные семьи не нанимают частных сыщиков, – сухо ответил Тедди. – По крайней мере, не признаются, что наняли, приглашают случайных людей со стороны, которые не способны никого и ничего найти. Но я бы хотел встретиться с ней. Некоторые события той ночи не состыковываются, и я бы хотел кое-что прояснить. Я давно уже ее ищу. Но вы же сами понимаете. – Он обернулся ко мне, посмотрел многозначительно.

К тому времени я окончательно высохла и, кажется, начинала обгорать на солнце. День отнюдь не был прохладным, но по коже вдруг пробежала холодная дрожь, руки и ноги покрылись мурашками.

Я резко вздрогнула, услышав, как меня окликают. Поднялась, пошатнулась – колени подгибались, – приложила руку козырьком ко лбу и увидела, что с берега мне машет Одалия.

– О! – вырвалось у меня.

Трудно сказать, разглядела ли она того, кто был рядом со мной, но даже с плота я расслышала в ее голосе тревожную настойчивость.

– Прошу прощения, – сказала я Тедди.

Он кивнул и улыбнулся – скупо, однако с полным пониманием:

– Конечно.

Про вышку я и думать забыла, плюхнулась в воду прямо с плота и покорно поплыла к Одалии, которая ждала на берегу. Все-таки я перегрелась, и вода теперь казалась холоднее, чем по пути к плоту. И другое неприятное ощущение настигло меня, пока я плыла: некая угроза, непонятная, почти неразличимая, исходила оттуда, у меня из-за спины, праздно плыла-покачивалась на волнах.

Остаток дня мы прятались от Тедди. Игра в кошки-мышки: едва мы где-нибудь устроимся, как появляется Тедди и Одалия тут же изобретает предлог, чтобы уйти. Вслух она не признавалась, но и так было очевидно, что Тедди ее нервирует и изводит, и ее откровенное нежелание оказаться с ним рядом отнюдь не избавляло меня от подозрений, которые Тедди породил рассказом о «Джиневре». Я отмечала, хотя и не вслух, как Одалия все больше нервничает с каждой попыткой Тедди присоединиться к любому нашему занятию – буквально к любому, и к гольфу (я никогда прежде не играла и скучала отчаянно, пока не явился Тедди), и к крокету на лужайке (Одалия сперва научила меня правилам и тут же – как жульничать), даже к чаю. («Открою вам небольшой секрет, – сказала она, подавшись к Тедди, и тот заморгал, словно растерявшись оттого, что наконец-то она удостоила его беседы. – Чай предназначен исключительно для прекрасного пола, не для вас».) Тедди был упорен, но еще упорнее Одалия, уклончивая и ускользающая, и столь же упорно при этом она делала вид, будто ее все это нисколько не задевает. Ее колдовская улыбка под конец дня слегка поблекла, но Одалия приехала отдыхать и веселиться и не собиралась позволить какому-то мальчишке испортить ей отдых. Готова была загнать себя вусмерть, лишь бы он не подумал, что сумел ей досадить.

Я же, напротив, наконец-то расслабилась и наслаждалась отдыхом вполне искренне. Фальшивое веселье Одалии поневоле изливалось на меня, и вдруг ей неотложно понадобилось выяснить обо мне все, чего она еще не знала. В тот день мы пили чай вместе с другими гостями Бринкли (в основном это были женщины, ну и несколько мужей-подкаблучников). За столом сидело множество приветливых и словоохотливых сотрапезников, но Одалия обернулась ко мне и затеяла беседу таким доверительным, интимным даже тоном, словно осталась наедине со мною. И, вопреки пробудившейся настороженности, я невольно была польщена таким поворотом событий. Я с готовностью отвечала подруге, которая засыпала меня вопросами о моем детстве и воспитании; я сама удивилась тому, сколь охотно рассказываю о годах, которые обычно предпочитала хранить на дне памяти. Я припоминала имена всех монахинь в приюте, сравнивала степень их святости и сплетничала об их светских слабостях. Одалия же приходила в восторг от каждого штриха и наизусть учила сведения о каждой монахине, словно мальчишка – статистику с коллекционных бейсбольных карточек.

Пересказала я ей и всякий вздор поры моего пребывания в Бедфордской академии, заметив даже, что здание насквозь пропахло влажными шерстяными носками, но мне почему-то нравился этот запах, а еще нас всех заставляли носить одинаковые светло-голубые платья, и мне втайне нравилось мое, хотя девицы выставлялись друг перед другом, как они, мол, ненавидят эту униформу. Поведала я и о том, как получила награду за лучший почерк и это дало мне привилегию сидеть в классе у дровяной печи, что весьма ценилось зимой. Рассказала о школе для мальчиков чуть дальше на той же улице и как один мальчик, когда мне было четырнадцать, повадился, проходя мимо ворот, просовывать сквозь решетку конверты, на которых дивной каллиграфической вязью было выведено мое имя. Я не вскрывала эти письма и ни разу не поинтересовалась, что внутри. Почему же нет, спросила Одалия, и я ответила: потому что я знала – то, что внутри, заведомо не будет столь прекрасным и совершенным, как эта каллиграфическая надпись снаружи. При этих словах она повернула голову и как-то оценивающе присмотрелась ко мне, – по-моему, как ни удивительно, она меня одобрила.

И сколько я ни болтала, Одалия выслушивала мои пустяковые истории в восторженном упоении – пока к столу не приблизился Тедди. Едва он плюхнулся рядом с нами, настроение Одалии резко переменилось. Она вдруг заговорила о собственном детстве, которое на сей раз провела в Калифорнии.

– В каких местах? – вежливо уточнил Тедди.

К тому времени в разговоре участвовали уже все, вернее, все наши сотрапезники слушали, загипнотизированные, как это часто бывало, захватывающим повествованием Одалии.

– В Санта-Фе, [18] – ляпнула она.

– Ясно, – кивнул Тедди. Остальные либо не желали признаваться, как невнимательно слушали в детстве учителя географии (а он-то добросовестно тыкал в карту длинной указкой), либо стеснялись поправлять рассказчицу, – так или иначе, ни на одном лице не мелькнуло даже замешательства. – И как же вы туда попали? – продолжал Тедди.

– Я там и родилась, – с прелестной улыбкой отвечала Одалия.

Я почувствовала, как Тедди, вздрогнув от изумления, резко выпрямился, но если Одалия и заметила, как он встрепенулся, то ее это не обеспокоило или же она умышленно притворилась, будто ничего не видит, и продолжала свой рассказ.

В тот день ветер соперничал силой с солнцем. Пока Одалия говорила, ее лоснящиеся волосы свободно колыхались у подбородка, изящную стрижку растрепал ветер. Трепетал и желто-белый полосатый зонт над головой, вспышки яркого солнца, прорываясь сквозь искусственную тень, играли на высоких скулах Одалии. Остальные слушатели полностью доверились ее рассказу, но этого ей было мало. Скептическая усмешка или призрак усмешки на лице Тедди не давали ей покоя, и я несколько раз перехватывала ее быстрый, как молния, взгляд, не суливший молодому человеку ничего доброго. Это было мне знакомо по опыту совместной жизни: Одалия терпеть не могла, когда в ней сомневались. Губы ее нервно дергались. Некая Луиза вступила в разговор и пустилась рассказывать о том, как проводила с мужем медовый месяц в приморской деревушке Санта-Барбара. Одалия что-то буркнула и резко поднялась из-за стола. Она удалялась порывисто и стремительно, а я смотрела ей вслед и мечтала присоединиться, но подыскивала любезную отговорку для остававшихся за столом.