Чтение онлайн

Все больше сгущалась мгла, все чернее становились косички над ушами Илонки. Девочка словно хотела что-то сказать. Нижняя губка ее дрогнула, как бывает ночью во сне, когда муха сядет на нее, — чуточку дернется страдальчески, потом снова продолжается сон.

Рука девочки покоилась на столе. Мартон тоже протянул свою и коснулся пальцев Илонки. Илонка не отдернула их. Улыбка на ее губах стала еще отчетливей, будто говорила: «Я так и знала!»

Илонка встала вдруг и, быстро описав полукруг, оказалась за спиной у Мартона, совсем рядом. «Что такое?» Мартон хотел обернуться, вскочить, шагнуть к ней, но не мог. Только сердце бешено заколотилось в груди, будто хотело сказать: «Ты не подойдешь — я подойду!» Наконец, подчиняясь упрямству сердца, мальчик встал, повернулся.

Но Илонка уже отбежала к стене. Щелкнул выключатель, и яркий свет разбежался по всей комнате, будто провозгласив некий приказ здравого ума. Мартон зажмурился. Илонка все еще стояла у стены, не опуская рук, затянутых в белый шелк. Она молча глядела на мальчика, на встревоженные кольца его волос. Нижняя губка Илонки пуще выдалась вперед. Девочка, раскинув руки, прижалась к стене: пусть Мартон увидит ее во всей красе! И Мартон направился к ней, не слушаясь приказа электрических лампочек. Шелковое платье тихо зашуршало. Илонка опустила руки и, быстро, осторожно описав полукруг, скользнула обратно к столу. Села, заботливо расправив юбку.

— Скоро я буду конфирмоваться! Меня уже целый месяц приобщают.

— Кто? — спросил Мартон.

И внезапно, невольно предстал у него перед глазами во весь рост и мужскую ширину этот неуклюжий молодой человек с отталкивающими огненно-красными губами, которые так не подходили ко всей его белобрысости.

— Один семинарист-францисканец, — просто ответила Илонка. — Очень милый мальчик, скоро священником станет… Мы с ним все прошли… Больше он не придет. А как вам нравится мое платье?

Девочка встала, отступила на несколько шагов и, поддернув с двух сторон подол платья, нагнулась чуточку, будто говоря: «Смотри на меня! Скоро и церковь признает, что я взрослая девушка, но я уже и сейчас взрослая».

Мартон не знал, что ответить, и спросил:

— Сколько вам лет, Илонка?

Девочка склонила головку набок, удивленно, совсем точно певчая птичка. Не этого она ждала.

— Четырнадцать исполнилось, — ответила коротко и села опять за стол, но уже не расправляя юбки. Илонка не смотрела больше на Мартона. Придвинула к себе учебник и сказала: — Завтра первый урок — география. Африка…

Но Мартон уже не был домашним учителем.

— Илонка! — сказал он. — Илонка… Я и стихи пишу.

— Стихи? — глаза Илонки сверкнули, и она тут же забыла про Африку: — Да что вы говорите?

— Прочесть?

— Да.

Девочка оперлась локотком о стол, склонила голову на руку, кончиками тонких пальцев коснулась лба и закрученной над ухом косички.

— Прочтите, — сказала она. И еще раз повторила: — Прочтите.

Мартон колебался. Прочесть «Осенний пейзаж»? Нет! Он хотел быть мужчиной, хотел затмить этого белобрысого здоровяка. И угрюмо начал читать стихотворение «Смерть обманщикам армии».

Илонка отчужденно и испуганно смотрела на мальчика, Улыбка стерлась с лица. Мартон с первых же строк почувствовал, что надо было читать «Осенний пейзаж», что Илонка не слушает его. Дойдя до второй строфы, он только сказал:

— И так далее… Словом, еще одна строфа.

— Я не такого стихотворения ждала, — сказала Илонка.

— И я тоже, — смущенно промямлил Мартон. — Но ведь такие стихи тоже нужны! Подумать только, какое свинство творят эти негодяи!

Этими «негодяями» и «свинством» он окончательно испортил все. Казалось, даже шелковое белое платье возмутилось и громко зашелестело. А девочка вдруг обиженно протянула руку к книжке.

— Итак, Африка!..

Над головой Мартона беспощадно сняли электрические лампочки.

8

А теперь он снова брел по улице Хорански, направляясь к школе. Уже стемнело. Заседание кружка начиналось в половине седьмого.

«Я сам признал, что стихотворение плохое, сам сказал, что некрасивое! Некрасивое! Отказался от него сам тоже. А что же красиво? «Осенний пейзаж»? Или этот семинарист с коровьими глазами?» Мартон протестовал, но чувствовал, что не в этом дело. И в этом, конечно, но не только в этом… Что-то запуталось, а распутать он не может. Илонка красивая, и шелковое платье у нее красивое, и, озаренное закатными облаками (облака тоже красивы!), оно становится чудесно розовым; а обманывать армию некрасиво, и стихотворение звучит грубо. Но что же делать ему, Мартону, когда на свете существует не одна только Илонка, и не только ее белое платье, и не один только золотистый закат, и конфирмация, и гудение органа в церкви, а есть и г-н Фицек, и завтраки, и ужасающе прекрасный запах салями, и мошенники тоже! А разве их комнатушка с мастерской, где они живут ввосьмером, красива? А ржавая железная койка, на которой они спят вдвоем с Пиштой, красива? И как это соединить правду с красотой?

Он шел по направлению к школе. «Вот возьму и прочту назло!.. Пусть весь кружок услышит. Некрасиво? А отмороженные ноги — красиво? А когда солдату врач отрезает ногу, красиво? А побледневший отец и измученная мать — красиво? А мошенничество — красиво? А ложь — красиво?»

— Мартон Фицек, «Осенний пейзаж», — объявил председатель кружка самообразования, когда очередь дошла до Мартона.

Г-н Радвани отвернулся, словно желая сказать: «Мне нет дела до него». А Мартон поднялся на кафедру и начал чуть не со слезами на глазах:

Венгерцы, юноши, мужи,

Отчизны доблестные стражи

И ветви славные ее —

Ах, больно говорить мне даже! —

Вы гибнете под градом пуль,

И бурей вся земля объята.

А здесь хмельные торгаши

Варят из вашей крови злато…

Г-н Радвани поначалу даже не слушал. Ждал, когда Мартон кончит наконец. Но, заметив подлог, обернулся к Мартону, и глаза его, как у той андерсеновской собаки, широко раскрылись и начали вращаться. Учитель вскочил.

— Довольно! Перестаньте! — выкрикнул он, но как-то неуверенно.

Ему и хотелось, чтобы прекратилось это кощунство, но вместе с тем хотелось, чтоб стихотворение было прочитано до конца, чтобы стал очевидным «состав преступления».

Мартон замолк на миг, но чтения не прекратил. Теперь ему было уже все равно. Он видел, что товарищи по кружку даже выражением лиц одобряют учителя, слышал протестующие возгласы. Перед глазами у него встала Илонка: она уже не улыбается, и он слышит возмущенный шелест белого шелкового платья. Эх, была не была!..

О смертный грех! Давно пора

Снять головы такому сброду.

Гудят кровавые поля:

Смерть, смерть обманщикам народа!

— Завтра же предстанете перед дисциплинарным судом учительского совета! — крикнул Радвани, считая, что с этой строфой «состав преступления» полностью установлен. — Приведите и отца!

И под ропот членов кружка самообразования Мартон еще громче прочел завершающие строчки:

Дрожат в лохмотьях, босиком