Чтение онлайн

Венгерской армии солдаты.

О, горе!.. Преданы они,

Могилой станут им Карпаты.

А кто виновники того?..

Гул нарастал. Радвани истошно вопил, и конец стихотворения нельзя было уже расслышать.

…Вечером, когда Мартон вернулся домой, г-н Фицек сразу заметил: с сыном что-то стряслось. Начал допытываться. Мартон в каком-то тумане вытащил стихотворение из кармана и прочел его отцу. Потом сказал, что на завтра назначен дисциплинарный суд, куда должны явиться и он и отец.

Г-н Фицек выслушал стихотворение до конца, принял к сведению «дисциплинарный суд» и промолвил печально:

— Сынок, и ты, видно, хочешь, чтобы меня на виселицу вздернули?

— Вас на виселицу? — прорыдал Мартон. — Да разве вы обманщик?

— Меня, меня вздернут, да еще как вздернут-то!.. И тебя тоже… уж поверь ты мне… — сказал г-н Фицек и еще печальней уставился на рыдающего сына.

9

Дисциплинарный суд окончился неожиданно.

Директор школы Ксавер Роман усадил г-на Фицека в своем кабинете, куда битком набились учителя. Мартона он поставил перед собой. Сам тоже встал, держа тетрадку, где рукой Мартона было записано стихотворение об обманщиках армии.

— Ты написал это стихотворение?

— Да, — ответил мальчик.

— И, несмотря на запрещение, продекламировал его в кружке самообразования?

— Да, — ответил мальчик.

— Ты же написал стихотворение про Игнаца Селеши?

— Да, — ответил Мартон.

— И ты ходишь по коридору и сидишь в классе так, будто ты лучше всех мальчиков?

— Да, — ответил Мартон.

— И ты считаешь себя гением?

— Да, — ответил Мартон.

В ответ на это разозленный директор, не выпуская тетрадки из руки, влепил мальчику здоровенную пощечину. Тетрадка задержалась на миг у щеки Мартона, потом отвалилась и упала на пол.

Мартон хотел сперва кинуться на директора, но понял, что драться с директором реального училища никак нельзя. А все-таки что-то надо сделать! Униженный беспомощностью и болью, мальчик придвинул к директору лицо и сказал:

— Еще… еще!..

Раздалась новая пощечина.

— Еще… еще!..

Мальчик повернулся к учителям, сидевшим вокруг стола.

— И вы тоже… Бейте! Почему не бьете? Можно ведь… Разрешено. Обманщики-то они, а бьют меня… Ну, еще… еще!.. Бейте!

— Мало тебе? — спросил директор.

— Мне? Вам мало! — И мальчик придвинул горящее лицо вплотную к жилетке директора.

Директор и учителя пришли в замешательство. Этого они не ожидали.

А под потолком так же, как у Илонки, беспощадно светили электрические лампочки.

Директор выгнал Мартона из кабинета. Наступила тишина.

— А вы что на это скажете? — хриплым голосом спросил директор Фицека.

— Я? — Г-н Фицек встал. — Я!.. Я, прошу прощенья, никак не пойму… Я, прошу прощенья, простой человек, а не ученый, как вы. Я даже, прошу прощенья, фамилии своей прилично подписать не умею… Я, изволите видеть, многого никак не пойму… Вот и это тоже, какое же тут преступление — ненавидеть обманщиков и изменников родины? А потом еще не пойму, чего ради мой сын написал такое сти-хо-тво-рение, или как оно там называется… Ведь, прошу прощенья, я тоже шил солдатские башмаки. Так, выходит, он хочет, чтобы и меня тоже вздернули. Вчера вечером я так и сказал ему… Сын рыдал…

— Вы тоже шили солдатские башмаки на бумажной подошве? — Директор похолодел даже.

— Да, — ответил маленький человечек, стоя перед корпорацией учителей, словно перед судом.

И он рассказал, как было дело, как он протестовал против картонной подошвы, и он и портной Венцель Балаж. Рассказал обо всем: о Вайде, о Шафране, о сапожниках и портных. Рассказал подробно, мучаясь, словно в самом деле стоял перед судом, ожидая: приговорят или освободят.

— Господа, вы ученые люди, а я даже фамилии своей путем подписать не умею и читаю по складам, так скажите вы мне: где же правда?

Угрюмая корпорация решила не исключать Мартона Фицека из школы, только вынести ему порицание, а теперь уже не за стихи — про них им и вспоминать не хотелось, — а за нарушение дисциплины. Так звучало решение дисциплинарного суда, вывешенное на другой день на черной доске в вестибюле училища. Про обманщиков армии в нем не было ни слова. И в конце решения стояло даже, что, если Мартон Фицек не совершит нового проступка, он может через три месяца просить об отмене порицания и, таким образом, будет иметь возможность в конце года получить в аттестате пятерку по поведению. Словом, от него требовалось только, чтобы он исправился, и ему все простят.

Г-н Фицек застал сына сидящим на ступеньке лестницы.

— Исключили? — спросил Мартон.

— Нет, — ответил отец.

На улице он взял сына за руку. Мартон почувствовал теплую ладонь отца и сам взял его под руку. Так они прошли шагов тридцать по вечерней улице, когда вдруг увидели перед собой мать. Она стояла, закутавшись в большой красный платок.

— Что случилось? — шепотом спросила она. — Бога ради…

— Ничего не случилось! — ответил Фицек.

«Я-то умею себя вести…» — хотел было он начать с обычного хвастовства, но понял, что сейчас оно некстати, и промолчал.

Г-ну Фицеку было над чем задуматься. Ему и пощечины пришлись не по душе, но поведение Мартона ошеломило. «Ну и парень!..»

А «ну и парень!» взял мать под руку, пожал ее такие родные пальцы.

Так и шли они домой по безлюдной улице Йожефа. Сын посередке. Отец и мать с двух сторон. И мальчик подумал, что они никогда еще не были так близки друг другу, никогда не шли вместе так нежно, с таким взаимопониманием, словно защищая друг друга.

— Правда должна восторжествовать! — высказался вдруг Мартон.

— Да, — ответил отец без всякой уверенности. — Однако пощечины получил ты, а не Вайда.

Потом, еще туже сжимая руку сына, он начал вдруг громко браниться. Мартону сперва это было больно: нет, чтобы вести себя тихо, отец и сейчас не может обойтись без ругани. Но потом он и с этим примирился. Понял, что отец хоть и бранится, однако ж на душе у него стало легче.

И правда, г-н Фицек подумал, что если учителя поняли суть дела, то и другие поймут. Ему казалось, что это была генеральная репетиция и прошла она успешно.