Чтение онлайн

Она испытывает облегчение. Воздух, застрявший на полпути в груди, заполняет легкие, и уже с первым глубоким вдохом на Ингеборг накатывает короткое головокружительное опьянение. Она поднимает руки, зарывается пальцами в волосы и убеждает себя, что она просто обычная молодая девушка.

Генриетта как-то сказала, что у Ингеборг красивые ноги. Это произошло в ее день рождения, и Ингеборг удивилась и одновременно испугалась. Она приподнимает подол ночной рубашки, поворачивается и вертит ногами, будто это чужеродные объекты. Как выглядят ноги сестер, например Бетти Софии или Элизабет, она, конечно же, знает, но ей не нравится думать о ногах или каких-либо других частях тела как об объектах оценки, подобных пирожным, которые должны выглядеть аппетитно. Ноги — это не рыба, которую выбирают в ящиках на Гаммельстранн, и не сало в палатках у церкви Святого Николая. Если у тебя две ноги, ты нормальный, и все. Напоминание о том, что ноги могут говорить миру нечто гораздо большее, беспокоит Ингеборг. До сих пор она использовала ноги исключительно, чтобы передвигаться, и ей не хочется иметь ничего общего с женщинами, оголяющимися на Фарвегаде и Лаксегаде.

Возможно, она унаследовала ноги от матери, которой не знает?

Ингеборг опускает ночную рубашку и поднимает взгляд. Сразу вспомнилась женщина с одним глазом. Она стояла на заднем дворе, когда Ингеборг вышла из уборной. Пришлось дать ей старого хлеба. Сгорбленная нищенка недовольно заворчала и поковыляла со двора на тощих ногах.

Спустя четырнадцать дней женщина с одним глазом появилась снова, когда Ингеборг оттирала противень. Нищенка неотрывно смотрела на нее, как будто только ее и ждала. На сей раз она поблагодарила за хлеб. От изношенного темного мужского пальто и обтрепавшегося линялого платья исходила вонь, и Ингеборг пришлось дышать через рот.

Женщина не была одноглазой. Просто левое веко закрывало глазное яблоко, но не до конца. Внизу оставалась узкая полоска мерцающего белка, и, казалось, под веком может происходить все что угодно. Ингеборг смутилась, как будто неприглядный вид попрошайки был чистым маскарадом, а глаз на самом деле — неоценимым бриллиантом. И она потеряла дар речи, когда нищенка зло прошипела:

— Чего ты от меня хочешь?

Ингеборг смотрела в ее открытый рот с пеньками янтарножелтых кривых зубов, казалось, способных в любой момент погрузиться в кровоточащие десны. А потом женщина изменилась, будто по волшебству, морщины разгладились и она впервые улыбнулась.

— Ты выросла хорошим человеком, — вот что она сказала.

Сказала и подняла руку к лицу Ингеборг. Та не двинулась с места, но нищенка покачала головой, уронила руку и потащилась прочь со двора, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

Ингеборг смотрела в опустевшие ворота. Знала ли ее эта женщина? Перепутала ее с кем-то или же все, что она говорила, было обыкновенной бессмыслицей?

Нищенка повернула направо. Шла ли она в работный дом «Ладегорден» за городом?

Ингеборг задерживает взгляд в зеркале и касается его поверхности указательным пальцем.

«Тебе просто нужно больше улыбаться», — сказала Генриетта вдобавок к комплименту о ногах. А сколько раз Ингеборг говорили, что она выглядит усталой? Одно время домашние звали ее Засоней. Не принесет ли Засоня молочные бутылки? Но на самом деле все наоборот. Ингеборг всегда бодра и не понимает, откуда у нее тяжелые веки.

Она еще раз рассматривает свои ноги, сияющие в лунном свете. Ей начинает казаться, что сияние исходит изнутри нее. Ингеборг хмурится. Она заставляет себя стоять на одном месте, пока ноги не становятся просто ногами.

Ингеборг отрывается от зеркала и поворачивается к окну в крыше. Четыре маленьких стекла запотели до непрозрачности. Капельки попадают на волосы и руку, когда она толкает окно, чтобы открыть. Прохладный мягкий воздух несет резкие запахи с мыловарни, находящейся в соседнем дворе. Свинцово-серое небо проглядывает через угольно-черную, дико разросшуюся крону каштана. Она пережила зиму. Весну. Ее комната больше похожа на кладовку. Она не изолирована, зимой на одеяло наметает снег из окна, снежинки застревают в ресницах Ингеборг. Но она довольна. Это в тысячу раз лучше, чем делить одну из комнат внизу, в квартире, с другими детьми.

Она оглядывается через плечо, как птица, прощающаяся со своим гнездом. Узкая неубранная кровать, очертания табуретки, кротовая кучка книг на полу, одежда, висящая на короткой перекладине, словно квадратная тень в углу.

Ей не нужно никуда идти, но, когда она открывает окошко, на мгновение кажется, будто что-то ждет ее там, снаружи. Она чувствует, как ветер играет с локонами на шее. Маленький листок приклеивается к оконной раме. В полутьме он выглядит серым, но на самом деле он скорее всего светло-зеленый. Разве он не должен быть на ветке? Оставаться там все лето, расти, набирать силу, становиться гибче в сочленениях. Впитывать солнечное тепло и давать тень, пока совсем не пожелтеет, пока не станет хрупким и огненно-оранжевым; тогда, наконец, он оторвется от родной ветки, закружится и исчезнет в осеннем шторме. Таков ход жизни.

Ингеборг знает за собой эту слабость: она может замереть в булочной и смотреть вокруг, ничего не видя, потерявшись в собственных мыслях. К тому же она слишком мало улыбается. Какая разница, на дереве листок или нет?

— Ты спишь?

— Нет.

— Тебе приснился кошмар?

— Вроде нет, — отвечает Ци.

— Хорошо.

Сань прислушивается. Деревенская семья спит. Мужчина, вероятно, дежурит на улице. Саню кажется, что откуда-то доносится звук копыт. Можно ли измерить страх или в конце концов он просто заполняет собой все? Ци дважды спросил о семье Саня, но так и не получил ответа.

— Что там такое? — спрашивает мальчик.

— Ничего, — говорит Сань. — Есть хочешь?

— Да нет вроде.

— Точно?

Ци не отвечает. Сань чувствует, как грудь мальчика мерно поднимается и опускается, — его подопечный снова спит. Сань улыбается и думает об отце, которого обманули голландские моряки. Это только усилило отвращение отца к чужакам. Послушать его, они всегда были и будут заносчивыми лживыми варварами. Только не уважающие себя люди могут блевать на улице. Или разрушить и сжечь Юаньминъюань, Летний дворец, полный драгоценных книг и шедевров искусства со всего света. Произошло это еще до рождения отца, но, когда тот говорил об этом, можно было подумать, что дворец сровняли с землей всего пару дней назад. В порту Сань мог разобрать едва ли половину того, о чем писали в иностранных газетах. Но именно в них он прочел о сообществе людей, которые тренировались в парке в Пекине и называли себя «Отрядами гармонии и справедливости». Глядя на их упражнения, некоторые стали называть их «боксерами». Сами они говорили о том, что их предназначение — истреблять «заморских дьяволов». В газетах писали, что у сына австро-венгерского посла украли всю одежду, что пропали грузы в портах вдоль восточного побережья Китая, что кто-то перепилил канаты на иностранных судах, что улицы внезапно оказались перекрыты разбитыми повозками и раскатившимися бревнами, что паланкины с иностранцами перевернулись, что английский моряк так никогда и не вернулся на свое судно, стоящее на рейде в Цзинане [3] .

Сань рывком поднимает голову, услышав незнакомый звук. Наверное, он спал и теперь пробует сообразить, сколько повозок приближается к их бараку. Он думает о мальчике, спящем у него под боком, и переживает, сможет ли встать, не разбудив Ци. В то же мгновение становится ясно, что звуки издают не повозки, а дождь, гулко стучащий по крыше. Сань садится и долго сидит не двигаясь, прислонившись спиной к доскам стены. Ци так и спит, прижавшись головой к его бедру. Теперь Сань думает о матери и сестрах с братьями. Он не знает, получили ли они разрешение снова открыть бойню. Не знает, стоит ли контракт столько же, сколько бумага, на которой он написан. Но, согласно контракту, ему придется оставаться здесь до осени. Сто двадцать дней. Цифра кажется настолько же нереальной, как миллион. Непонятно, как прожить даже час, когда не знаешь, что тебя ожидает. Сань кладет подбородок на подтянутое вверх колено и обхватывает руками ступни.

Когда он снова просыпается, во рту пересохло, у него болит ключица. Уже достаточно рассвело, чтобы пересчитать пальцы на руке, которую он вытянул перед собой. Ему снился старый корабль вроде пиратского, на носу которого тенью стоял кто-то знакомый. Сань думает о сплетнях и байках, коих наслушался от китайцев в порту. Ладно бы бесконечное вранье иностранцев, их свинство, подкармливаемое опиумом, ладно бы то, что они отбирали у них работу, заменяя физический труд всякими техническими новинками. Гораздо хуже было чистое зло, которое вершили чужаки. Неподалеку от Шанхая, по слухам, задержали одно из иностранных судов и арестовали экипаж, потому что из трюма исходила подозрительная вонь. Двое китайцев, открывших люки, упали в обморок от одного только смрада, валящего с ног. Но ужасное зрелище было еще хуже. Трюм заполняла, плескаясь, человеческая кровь, в которой плавали конечности, глаза, зубы и соски.