Чтение онлайн

Кажется, мальчик слабо улыбается.

— Что с его пальцем?

— Палец заживет.

— А что будет со мной?

— И с тобой все будет в порядке.

— Меня накажут?

Сань качает головой и тут же чувствует себя опустошенным.

— Но зачем я это сделал? — спрашивает мальчик.

— Иногда мы, люди, делаем то, что нам несвойственно.

— А когда мы поедем домой?

— Когда наступит осень.

Сань смотрит на Ци. Мальчик, который пришел с посылкой, был немногим старше. Он вспомнил, как ломался между пальцами засохший сургуч печати. Посыльный поспешил уйти, бросив на него быстрый взгляд через плечо, а он, Сань, сунув пакет в карман, пошел домой. Дома он достал футляр с дорогими писчими принадлежностями. Что-то всегда останавливало его, когда он собирался продать их. Теперь он был старшим мужчиной в семье.

Спокойными движениями он подготовил кисти, чернильные бруски, чашечку для омовения, тушечницу. Посмотрел на бумагу, пока еще чистую. Пакет обжигал его через ткань кармана, словно огонь, но рука, поднявшая кисточку из козлиной шерсти, не дрожала. Художник должен преодолевать свою человеческую природу. Сначала он нарисовал красно-оранжевые лепестки, сердцевину и желтоватые тычинки. Потом блестящие зеленые листья, затем их черный скелет, похожий на воронью лапу. Наконец, коричневую, почти черную ветвь, связавшую все со Вселенной. С тем, что, возможно, было ушами мертвых отца и брата в кармане.

Так Сань нарисовал свою первую картину. Камелию.

— Оно от «Вундта и Свенсена», — шепчет Генриетта. Ее дыхание пахнет мятой.

Это от тех пастилок, которые Эдвард раздает стоящим вокруг, будто тело Христово, думает Ингеборг. И кто такие Вундт и Свенсен? Я знаю кого-то по фамилии Вундт и Свенсен? Нет, я не знаю никого с такой фамилией. Я ведь Никтосен. А что вообще тут делает Никтосен?

Генриетта дергает ее за рукав.

— Платье, — шипит она.

Незаметным движением розового зонтика от солнца, как будто поправляя перчатку, Генриетта показывает на женщину, стоящую в очереди немного впереди них. У нее шляпа в форме торта и шелковое коричневое платье, купленное у «Вундта и Свенсена».

— Обрати внимание на белые кружевные рукава.

Надо было оставить вишенки в ушах. И привязать на глаза две венские булочки. Но все же она выпрямляет спину, разглаживает ткань своего платья и выпячивает грудь.

Эдвард болтает с ближайшими в очереди мужчинами, будто они старые друзья. Точно так же он бы разговаривал с Рольфом, широкоплечим молодым человеком с красивой улыбкой, если бы Ингеборг не помешала Генриетте пригласить его. Рольфа, который, по мнению Генриетты, был более чем увлечен Ингеборг. Она подмигнула Ингеборг: «Знаешь, почему он все время покупает полбуханки хлеба "Ильво"?» Ингеборг сказала: «Нет». То же самое ей следовало сказать на приглашение пойти в Тиволи, хотя и вчера, и сегодня покупатели только и болтали возбужденно о китайцах. Со смесью смеха и отвращения через прилавок передавались истории о женщинах со ступнями не больше куриного яйца, о старом карлике с белой бородой и черепашьими глазами, о странной еде, похожей на пирожные, приготовленные в масле, о речи китайцев, звучащей как мяуканье кошек по весне, о костюмах мужчин, похожих на платья; судачили о неподвижных бронзовых лицах с глазами узкими, как бойницы, и о музыке, которая продолжает звенеть в ушах еще долго после того, как ты ляжешь спать.

Голова Эдварда склоняется слишком близко к Ингеборг, когда он читает вслух газету, цитируя сказку Андерсена: «Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители китайцы и сам император китаец».

Слухи разошлись по Копенгагену гораздо дальше булочной придворного пекаря Ольсена на Фредериксбергтаде, и очередь на вход вьется змеей по широкой аллее, обсаженной липами. На Вестерброгаде грохочет по брусчатке конка. Ингеборг выдержала все, и теперь они приближаются к входу, где стоят двое мужчин с портупеями на груди и соусницами на голове. У нее было много времени, чтобы рассмотреть входную арку, с вершины которой свисает Даннеброг, красное прямоугольное полотнище с белым скандинавским крестом, обвиваясь вокруг флагштока. Ворота из красного кирпича представляют собой смесь датского архитектурного стиля и чужеродных элементов вроде декоративных колонн из псевдомрамора по обеим сторонам. На стене висят плакаты, оглашающие сегодняшнюю программу «Китая в Тиволи». Ингеборг прочла ее уже несколько раз, но от этого ей не стало спокойнее. «Четыре часа пополудни: китайский театр. Пять часов: китайцы едят за храмом. Несколько раз в неделю им доставляют свежезабитых кошек и собак». Ингеборг не нравится прочитанное, но она думает не о китайцах, а о себе.

Теодор как-то рассказывал, что он много лет назад видел в Тиволи пятнистых сестру и брата, которых еще называли Женщиной-тигром и Мальчиком-медведем. Он стоял прямо у сцены и видел, что их тела с ног до головы были покрыты большими красно-коричневыми пятнами. А Ингеборг сознательно держалась подальше от негров, когда их показывали в Тиволи, потому что все чуждое только подчеркивает чужеродность ее самой. И как бы неразумно это ни звучало, сейчас она ожидала, что кто-то вот-вот вытащит ее из очереди, словно она — очередной отвратительный уродец («Я знаю это, я знаю это!»). Ненависть к себе становится сильнее злости на Генриетту и Эдварда. Она всю свою короткую жизнь пробовала приспособиться, быть как все, а теперь добровольно идет в место, пробуждающее тревожный отклик в ее душе. Глупо, Никтосен, глупо.

Тем временем Эдвард рассказывает о концертах, которые слушал в Тиволи, и разнице между дирижерами К. К. Меллером, Иоакимом Андерсеном и двумя сыновьями Лумбю.

— Он дирижировал, стоя тиной к публике, — говорит Эдвард с негодованием. — Что вы на это скажете?

Ингеборг поворачивается спиной к Эдварду и Генриетте. Когда их наконец пропускают в ворота, головная боль усиливается. День выдался теплый, безветренный, с большими белыми облаками на небе, похожими на дирижабли, между которыми иногда сияет солнце, словно замедленная вспышка. Ингеборг чувствует, как волосы липнут к липу, а пропитавшееся потом платье противно холодит тело.

— Что ж, давайте пойдем посмотрим на желтое отребье, — говорит Эдвард и возглавляет их маленькую процессию.

Генриетта тащит за собой Ингеборг мимо палатки, где нужно сбивать разных кукол; мимо театрика, куда Ингеборг как-то достались бесплатные билеты; мимо площадки для игры в кегли, где они с семьей однажды устроили пикник. Они слышат музыку и пение задолго до того, как видят Китайский городок.

— Звучит точно как мяуканье мартовских кошек, — восклицает Эдвард. — Мартовские кошки, которые одновременно играют на инструментах.

При виде когтистых драконов на флагах над входом в городок даже Эдвард ненадолго замолкает. Ингеборг замечает, что и другие посетители испытывают невольное восхищение, смешанное с любопытством и жаждой острых ощущений. До чего-то совершенно необычного рукой подать.

Китайский городок находится в центре Лабиринта — системы дорожек, вьющихся между аккуратно подстриженных кустов. Они осторожно заходят туда, словно в сказку Ханса Кристиана Андерсена: не растут ли на здешних цветах маленькие серебряные колокольчики? Все понижают голос и стараются не показывать пальцами.

— Как будто нам разрешили зайти в пещеру льва в зоопарке, — шепчет Генриетта.

Ингеборг кивает. Вот они, китайцы. Слева швейная мастерская, где мужчина сидит и шьет. Еще один плетет корзины. Справа мужчина и женщина склонились над котлом, в котором скворчит жир. На сцене мужчина громко и напевно читает наизусть что-то бесконечно длинное. Они идут дальше. Кто-то играет на инструменте, похожем на банджо, с загнутым назад грифом и грушевидным корпусом. Одни китайцы стоят за прилавком или на подиуме, другие свободно расхаживают вокруг. Мимо них проходит быстрыми бесшумными шагами мужчина с маково-красным фонарем. Он коротко кланяется им на расстоянии меньше трех футов.

— Простите, — говорит Эдвард, помахивая газетой.

Со стороны посетители похожи на фазанов в поле, которые вертят головой туда-сюда в поисках возможной опасности. Но ничего страшного не происходит, и они смелеют. Ингеборг видит, как мужчины выпячивают грудь, напряженные и нетерпеливые. Женщины взвизгивают, когда кто-то из китайцев делает неожиданное движение, но тут же хихикают над своей пугливостью. У Эдварда покраснели уши от возбуждения. Он несколько раз поворачивается кругом, а потом расплывается в улыбке. Эдвард теперь не фазан. Он — охотник и готов погладить животных по спине.