Чтение онлайн

Когда дети исчезают из виду, Сань осознает, что у него слезы на глазах. Он не чувствует боли, когда растирает ногой окурок сигареты у узловатых корней дерева. Но его охватывает странная грусть, от которой хочется улыбаться, и вместо того чтобы, как собирался, отправиться на долгую прогулку по порту и вдоль променада на молу, он разворачивается и идет к двери врача.

Сань одет в европейский костюм, который он учится носить, словно тяжелый доспех. Господин Мариус Кристенсен настаивает на том, чтобы Сань надевал китайскую одежду, когда обслуживает гостей в ресторане «Дании», но сейчас он не на работе. Врач смотрит на Саня поверх очков, сидящих на носу. Движением руки он просит снять пиджак, жилет и рубашку. Мужчина средних лет с мягким широкоскулым лицом и венцом белых волос над ушами. Консультация занимает меньше времени, чем боялся Сань. Врач обследует его уши, просит открыть рот и долго изучает горло. На стене за лысой макушкой висит картина с трехмачтовым парусником в шторм. Волны зеленые с белыми гребешками, и борт судна выше форштевня, так что мачты лежат под опасным косым углом. Врач делает Саню знак, чтобы он приподнял косичку: собирается послушать легкие и обследовать спину. Потом осторожно надавливает ему на живот.

Сань вспоминает свои первые осень и зиму в Дании: ему казалось, будто он никогда не сможет снова согреться. Но он вспоминает и те ночи, когда он лежал, тесно прижавшись к Ингеборг, в холодном прогнившем домишке на заднем дворе или в подвальной комнате, и как их обоих согревала мысль о том, что они сами выбрали, как им жить. Он думает об Ингеборг, Оге и Соне, ждущих его в комнате гостиницы, и следует указаниям врача. Сань чувствует раздражение и нетерпение доктора, когда тому в третий раз приходится повторить свои слова. Он выпрямляется и пробует снова. Врач ворчит:

— Я же сказал: дышите глубоко.

— Это я и делаю.

Сань хочет забыть о деньгах и купить торт, который он принесет домой и который они съедят все вместе. Его мучения наконец закончились, и жизнь продолжается. Он вспоминает, как когда-то обошел все булочные в Копенгагене в поисках Ингеборг. Как он метался от одной вывески к другой. Ему кажется, будто это было не просто в другой жизни — скорее, все это делала ранняя версия Саня Вун Суна.

Большое количество мужчин заставляет Саня обернуться. Они появляются из боковых улочек и переулков; Сань видит шляпы, кепки и мужские спины, движущиеся в одном направлении.

Когда Сань доходит до площади Нюторв, там уже собралась целая толпа. Толпа мужчин. Ни одной женщины и очень мало детей; дети с нетерпением и любопытством переминаются за спинами собравшихся. Сань догадывается, что это мероприятие, связанное с выборами. На площади поставили накрытую тканью трибуну, Даннеброг — датский флаг — развевается на высоком белом флагштоке, серо-белые облака мчатся по бледному небу, словно стадо испуганных животных. На сцене выступают разные мужчины, выкрикивающие свои речи, обращаясь к толпе. Сань улавливает некоторые слова. Будущее, доверие, деньги, спасибо. Потом мужчины голосуют, поднимая руку. Саню кажется, будто невысказанное подозрение, мучавшее его с того момента, как он поднялся на борт парохода в Кантоне, подтвердилось теперь, при виде леса поднятых к бегущим по небу облакам рук. Он никогда больше не вернется домой.

В ту же минуту Сань замечает врача, который только что обследовал его. Он снял белый халат и стоит в костюме, широкополом пальто и цилиндре на лестнице перед большим особняком. Рядом с врачом полдюжины мужчин, судя по одежде и манерам — вздернутые подбородки и выпяченная вперед грудь, — принадлежащие к городской элите. Врач шепчет что-то на ухо мужчине слева от себя, тот кивает и испускает короткий смешок.

Многое из того, что сказал врач, Сань не понял: он слушал и косился туда, где обычно сидела рядом с ним Ингеборг. И все же он уловил, что, по мнению врача, ему была вредна местная погода. Его тело не переносило здешний климат. Это слово Сань тоже запоминает по звучанию, как и названия рыб: мерланг, макрель, мойва, пикша. Сань, однако, уверен, что понял сказанное врачом напоследок. Тот сказал, что если Сань останется в Дании, то он умрет.

В ноябре 1908-го Теодор Даниэльсен объявляет о своем прибытии во Фредериксхавн. Ингеборг всюду носит с собой неожиданную отцовскую телеграмму в три строчки, пока ждет его приезда. Стоит ей нащупать листок бумаги в кармане, как на глаза наворачиваются слезы.

Гостиница, работа на кухне, их комната, прогулки по городу с детьми, купание в море, чужие взгляды, сплетни, но в то же время и кивки, и знакомые лица. Это жизнь того, кто стал никем. Она родила ребенка и вышла замуж. Ингеборг привыкла к жизни во Фредериксхавне. И все же стоило ей получить коротенькую весточку, она начала мечтать о другом. Она уже поговорила с Санем о том, чтобы переехать обратно в Копенгаген.

Ингеборг не видела отца шесть лет. Когда поезд FFJ [14] из Оль-борга останавливается, Ингеборг выходит под дождь из-под навеса станционного здания навстречу Теодору, который изменился настолько, что она могла бы спокойно пройти мимо него на улице, не узнав. Крупный краснолицый и широкоплечий мужчина превратился в сгорбленного старика, с трудом передвигающегося, опираясь на трость. Он поднимает голову, и лицо искажает кривая улыбка, не столько обращенная к Ингеборг, сколько словно бы подводящая итог всей его судьбы. Голос Теодора срывается с глубокого баса на неверный писк. Он передает привет от домашних. Да, у всех все хорошо. Оно ведь приближается. Рождество. Благая весть. Что да, Рождество. Это все. В остальном он задумчив и молчалив. Ингеборг косится на его землистое лицо.

Они получили разрешение пригласить отца Ингеборг и тестя Саня Вун Суна в самый маленький кабинет ресторана гостиницы «Дания». Ингеборг испекла печенье, накрыла круглый стол белой скатертью и поставила на нее наименее исцарапанные и побитые тарелки и стаканы. Теодор приветствует Саня сдержанным кивком, делает вид, что не слышит, куда Ингеборг хочет его посадить, и вместо это садится как можно дальше от зятя. Сань приносит чай, пар от которого поднимается к потолку танцующими серыми нитями. Можно подумать, что трое взрослых играют в каком-то странном спектакле, настолько они неподвижны и молчаливы. Только Соня и Оге беззаботно бегают вокруг столиков и порой проносясь совсем рядом со стулом дедушки, который не обращает на них никакого внимания. Ингеборг позволяет детям подходить к вазочке с печеньем чаще, чем собиралась, в надежде, что Теодор заметит их у стола, положит руку им на голову, скажет что-нибудь, да просто улыбнется.

— Фрегат «Ютландия» стоит в порту, — говорит Ингеборг, чтобы сказать хоть что-то, и слышит нотки патриотической гордости в своем голосе: она защищает свой образ жизни. — На судовой верфи Буля, на ремонте, — добавляет она.

— Вот как.

Половина лица Теодора остается неподвижной, что бы он ни делал и ни говорил, словно какая-то часть его протестует против поездки во Фредериксхавн.

Ингеборг не в состоянии выносить молчание. Сань может сидеть в тишине часами, а Теодору, очевидно, нечего сказать, он то ли погружен в собственные мысли, то ли дремлет прямо за столом.

За последние дни Ингеборг вела многочисленные беседы в своем воображении. Она представляла — всякий раз по-разному — тот момент, когда Теодор спросит, не хотели бы они переехать домой в Копенгаген, быть может, даже в квартиру семейства Даниэльсен. Ингеборг мило улыбнется и скажет, что тут речь идет о важном и непростом решении — ведь им так хорошо живется тут, во Фредериксхавне. Они, Ингеборг с Санем, конечно, от всей души рады предложению Теодора, и они непременно обдумают возможность вернуться в Копенгаген. Но все эти разговоры — чистой воды фантазия, далекая от того, что на самом деле происходит за столом. Эта встреча вообще совсем не похожа на то примирение, которое она представляла. Она чувствует, что даже не может рассказать, что снова беременна, — это будет неуместно.

— Дома все хорошо? — спрашивает Ингеборг, потому что кто-то же должен что-то сказать, потому что отец ничего не рассказывает и потому что она все еще надеется.

Теодор смотрит на нее с явным изумлением.

— Да, — кивает он. — Да, да.

Спустя мгновение он добавляет:

— На Слотсхольмене начали восстанавливать замок Кри-стиансборг.

Между ними стоит нечто гораздо большее, чем замок, чувствует Ингеборг. Дождь кончился, и она раздумывает, не предложить ли Теодору прогуляться: они могли бы пройти мимо порта и глянуть, как продвигается ремонт «Ютландии», но его тяжелое дыхание и нездоровый вид останавливают ее. Кажется, каждое лишнее движение станет для отца болезненной пыткой.