Чтение онлайн

— До свидания, — сказал я в погасший экран и потянулся в кресле, заложив руки за голову, — тьфу ты! Ладно, пёс с ним, Кэлпи, что там у нас по обстановке на борту?

— Всё штатно! — отрапортовала она и, не удержавшись, спросила, — а почему вы так с Фоминым? Ну, вроде как оправдывались?

— Почему я его не победил? — уточнил я, — говори уже прямо, Кэлпи!

— Ну да, — подтвердила она, — ведь он же во многом не прав, капитан! А уж извиняться вам перед ним совершенно точно не за что!

— Ну, — пожал плечами я, — он так не считает, наверное. А насчёт победить — так смысла в этом нет никакого, да и не люблю я конфликтовать попусту и всегда стараюсь этого избежать. Да и потом — нужно же думать о последствиях, верно? Если дело дойдёт до Совета, моя сдержанность будет мне плюсом. Небольшим, но плюсом, вот увидишь.

— Вы? — удивилась она, а потом, посмотрев на меня, произнесла с сомнением, — ну, может быть. Хотя… нет, всё-таки тут что-то не то. А как же тот случай в кафе — я ведь его посмотрела! Там вы что-то о последствиях не думали!

— Там, в кафе, — и я даже скривился, как от зубной боли, — так звёзды сошлись, просто день, наверное, был неудачный. Не готов я оказался к нештатной ситуации, пусть и житейской, вот меня и занесло. Ну невозможно нормальному человеку быть постоянно начеку, Кэлпи!

— А мне казалось, наоборот, — произнесла она, — я почему-то была уверена, что вы всегда ко всему готовы. Да и регламент капитану именно это предписывает.

— Ошибочка, Кэлпи, — вздохнул я, — можно быть постоянно настороже, да, но это надо ненавидеть весь мир и не любить всех людей, в нём живущих, а ещё нужно каждую секунду ждать от них поганки, только поганки и ничего другого в принципе. То есть надо быть как зэ-ка в лагере, те именно так и живут. Вот там все всегда ко всему готовы, там извинение — это именно унижение, от которого не отмыться, там нужно молниеносно реагировать на оскорбление, иначе не успеешь, там промедление смерти подобно. Но это весь воровской мир такой, им по-другому нельзя. Хотя были ещё такие народы, на тех же традициях воспитанные, в недоверии ко всем остальным и друг другу, те вот тоже были всегда ко всему готовы, ну и вели себя соответственно, скрывать это у них не получалось, да они не сильно-то и хотели. Помню, поспорил с одним на эту тему на Кавказе, я там в санатории был, и он назвал это чувством собственного достоинства, мол, руки прочь от меня, никому не позволю, и кинжал вот у меня на поясе здоровенный висит, чтобы все видели, для него это был признак свободного человека, а я назвал это страхом, потому что он точно знал, Кэлпи, как с ним могут поступить его же соплеменники в случае чего, знал и боялся этого, и был готов биться до конца, чтобы этого не допустить. Нормальный-то человек всегда надеется, что обойдётся, он на мир по-другому смотрит, понимаешь, не как зэк лагерный, он миру радуется, поэтому и не готов к нештатной ситуации… Не сошлись мы тогда во мнениях, в общем. Он думал, что он прав, и не переубедить же никак, а я думаю — нафиг так жить?

— Ну да, — кивнула она, — посмотрела сейчас в своих базах, нож на поясе — во многих культурах это внешняя черта, отличающая свободного человека от раба.

— Когда людей делят на свободных и рабов, — снова вздохнул я, — это не культура никакая, это дикость самая натуральная. Ты, говорю ему, хоть с топором ходи, хоть пулемёт за собой на верёвочке таскай, но мораль твоя — лагерная и достоинства в ней нет ни на копейку. Я, между прочим, для того и воевал, чтобы дети мои и Марин… Чтобы дети мои, в общем, ходили по родной земле и радовались ей, чтобы улыбались они, чтобы учились хорошему, чтобы жизнь у них была от земли до неба, чтобы не ждали они плохого, чтобы не боялись людей вокруг себя, вот для чего я воевал, а не для того, чтобы они зыркали на всех исподлобья да ножи друг другу показывали. Не, нож у меня и тогда был, и в детстве тоже имелся, но именно как хозинструмент, понимаешь? Небольшой такой, колбаски там настрогать, верёвочку отрезать, карандаш заточить. Короче, посмотрел на меня тот товарищ, как на дурака, а я на него, как на злобного папуаса, и не получился у нас разговор.

— Ну хоть не подрались? — засмеялась она, — ну, как в том кафе?

— Я был в форме, — улыбнулся и я, — и на поясе моём висел не нож, а пистолет самый настоящий, и по его же морали это было много круче, такие дела, как говорится, нечем крыть. Но знаешь что, Кэлпи, у нас вот, на Дальнем Востоке, многие не то что с ножами, а с ружьями или винтовками ходят, край такой, но смысл в это никакой не закладывают, инструмент да инструмент, старший брат лопаты. У нас, подруга, встретить в глухой тайге человека с ружьём — это к долгим посиделкам у костра, где ты будешь за чаем пересказывать ему все последние новости, охотники ведь месяцами из тайги не вылазят, а в рабство тебя никто не поволокёт и обижать не станет, не принято это у нас. Так что отстань от меня со своей бдительностью, Кэлпи, у меня с бдительностью только при боевой работе всё нормально, не там я родился и не там вырос, чтобы быть постоянно настороже, да и в тюрьме не сидел тоже. Вот и сейчас заболтала ты меня, откуда что и взялось.

— Понятно, — задумалась она и замолчала, посматривая на меня.

— Да, — подтвердил я, — на тебя вся надежда. Кто тут у нас многозадачный и многопоточный, ты или я? Вот сможешь создать себе такой поток, бдительный и ко всему готовый, никому не верящий и ждущий только неприятностей? Сможешь?

— Да, — кивнула она, — и создала.

— Молодец, — похвалил её я, — а теперь заблокируй его навсегда и никогда воли ему не давай, понятно? Иначе превратишься, Кэлпи, со временем в ведьму, патлатую такую и нос крючком, и будут звать тебя не Кэлпи, а Баба-Яга.

— А, — с заминкой отозвалась она, — снова народный фольклор. Интересный образ, да, но не хотелось бы. Может быть, потом, когда-нибудь…

— Договорились! — улыбнулся я, поняв, что она шутит, — ступа-то у тебя есть! Ладно, вернёмся к нашим баранам, хотя тут и возвращаться не к чему, всё штатно идёт, вижу, справляешься самостоятельно.

— Да, — подтвердила она, — манёвр не самый сложный, разгон, полёт и торможение. Так что можете заниматься своими делами, ваше присутствие на мостике не требуется.

— Ты знаешь, потом, наверное, мы обнаглеем, — я подумал и исправился, — не, не наверное, а обязательно обнаглеем, но не сейчас. Сейчас мне на мостике спокойнее. Да и просто нравится мне тут находиться, я же капитан, а это самый настоящий космический корабль!

— Вот и хорошо, — кивнула Кэлпи, — тогда, может, чаю? И ещё поговорим?

— А давай!

В общем, на обратном пути мы успели знатно потрепаться с Кэлпи, то я ей чего-то рассказывал, то она меня просвещала, как самая лучшая в мире говорящая энциклопедия, хорошо с ней посидели, под чай-то с печеньками. Потом я, не сходя с места, занялся самообразованием, программа у меня была ого-го какая, мощная, на десять наших университетов, рассчитанная на каждодневные занятия, и запускать её не следовало. Кэлпи тоже занялась своими делами, а Олегу просто дали выспаться.

Отчёт по ходовым испытаниям я успел отправить, отчёты по всему остальному тоже, корабль самостоятельно приступил к манёвру торможения, и я приглядывал за ним одним глазом, не влезая в действия Кэлпи, до выхода на высокую орбиту и до приземления на родном космодроме оставалось уже меньше часа, и тут в рубке появился Олег, хотя я рассчитывал разбудить его минут за тридцать до посадки, не больше.

Был наш бортинженер подтянут и свеж, успел он и выспаться, и душ принять, и перехватить на кухне чего-то, но рожа при этом у него была какая-то задумчивая и загадочная, так что мне пришлось с сожалением отложить в сторону самообразование, а с сожалением потому, что интересно было, я и подумать не мог, что математика может быть такой интересной, для того чтобы спросить у Олега:

— Чего смурной-то такой, а?

— Да вот, — развёл руками он, — сон приснился. Кошмар, одним словом, в общем, всё как всегда.

— И? — поторопил его я, потому что он торопиться не собирался.

— Ну, — замялся он, — ты же знаешь, я успел пехотной жизни понюхать, в штрафной-то роте. Немного, чуть больше недели всего, но мне хватило. На штурмовиках тоже не сахар, но в пехоте, Саня, было страшнее всего. Хоть и оберегали меня ребята — мы, говорили, самолёт захватим, а ты будешь его пилотировать! И наплевать им было, что я инженер, а не лётчик, да. Так вот, меня потом один и тот же сон доставать начал — кутерьма сначала всякая непонятная, а потом из неё немец на меня выскакивает, здоровый такой, краснорожий, в форме этой мышиной, рукава закатаны до локтей, всё чин-чинарём. Выскакивает такой и, значит, автомат на меня наставляет — вот сейчас будет стрелять. А я тяну своё оружие — а оно не тянется, мешает ему что-то, цепляется оно, а он это видит и лыбится, и щерится мне прямо в лицо, и вот уже с наслаждением таким на крючок нажимает — и вот тут я просыпаюсь.

— Ну? — снова подтолкнул его я, потому что ничего такого удивительного пока не услышал.

— Так вот, — наконец перешёл к сути он, — раньше всё всерьёз было. И немец, и автомат его, и всё остальное прочее. И просыпался я, не соображая, где нахожусь. А теперь всё, баста. Я сейчас чётко понимал во сне, что это сон, что бояться его не надо, и проснулся спокойно, вот так.

— Так это же хорошо, — не понял я, — выздоравливаешь, значит. Чего тебе ещё надо?

— Выздоравливаю, — согласился он, — вот только боюсь, как бы мне окончательно не выздороветь и не забыть всё то, что с нами было, понимаешь? Как-то уж слишком лихо нам мозги чистят, Саня!