Чтение онлайн

Античный сюжет на русской сцене – тема загадочная. Любовью к античности русская культура болела всегда, но на сцене античный сюжет гулял подобно приливу и отливу. Среди спектаклей было больше неудач, чем успехов. В репертуаре русского (да и советского) театра «сюжет», так или иначе, присутствовал всегда, но особый интерес к «античному приключению» наш театр проявлял во времена смуты. Пьесы чаще предпочитал не в оригинале (Эсхил, Софокл, Еврипид), а в переложении или версии – русских, французских, немецких авторов. Все это в целом не дало нам внятной театральной традиции. Сегодня каждый дурак знает, как должен выглядеть «русский Чехов», но все с трудом представляют себе, что же такое «русский Софокл». «Русский Беккет» – и то понятнее.

Опыт Таирова с его гениальной «Федрой» (конечно, Расина) до сих пор выглядит опытом личным и экзотическим. Как и современные эксперименты Анатолия Васильева – «Медея. Материал», «Илиада. Песнь 23-я». Хотя именно Васильев с его идеей и техникой мистериального театра мог бы, наверное, дать русской сцене уроки новой античности.

Не удивлюсь, если мои современники твердо убеждены, что античный сюжет первыми принесли на нашу сцену в 1990-х годах немец Петер Штайн и грек Теодорас Терзопулос. Хотя в каком-то смысле новым всплеском интереса к античности мы обязаны им. И очередной смуте.

Сюжету «Антигона» из всех античных повезло на нашей сцене больше всех. По крайней мере три «Антигоны» 60-х годов (не Софокла, Ануя) точно войдут в историю отечественного театра, и каждая достойна отдельного рассказа. Это московский спектакль Бориса Львова-Анохина с Евгением Леоновым и Елизаветой Никищихиной, это тбилисский спектакль Михаила Туманишвили с великим Серго Закариадзе и Зиной Кверенчхиладзе и это ленинградский спектакль несправедливо забытого Евгения Шифферса с Ольгой Волковой и Иваном Краско. Почему именно Антигона (ну, может быть, еще и Федра) стала любимой героиней нашего театра? Догадаться нетрудно. Бунтарка, умирающая за свои убеждения, одна идущая против всех – это как раз в традиции, и этической, и литературной.

Однако историю несчастной дочери несчастного Эдипа, которую казнил за непослушание Креонт, дядя и потенциальный свекор, каждое время оценивало по-своему. Не случайно трижды бился над вопросом «почему» и возвращался к «Антигоне» знаменитый Темур Чхеидзе. В 1980-е ставил спектакль в тбилисском Театре им. К. Марджанишвили, в 1990-е – в петербургском БДТ, а в начале этого века – в чеховском МХТ. Для современного зрителя конфликт Креонта и Антигоны, этот спор прагматизма и романтизма, гражданского и религиозного права – непростая (или очень простая) дилемма. Для Антигоны желание – во что бы то ни стало похоронить брата, названного властителем Фив преступником, – есть долг и проявление человеколюбия. Для Креонта – нарушение его закона, который должен быть един для всех. Одним зрителям симпатичен максимализм «принцессы», другим понятнее резоны «государя». Но ощущение неразрешимости конфликта мирным путем держит в напряжении всех.

Почему Елена Камбурова в своем Театре музыки и поэзии взялась за «Антигону»? Не думаю, что на волне всеобщего интереса. Эта женщина всегда жила, как хотела. Как человек, признающий власть нравственного императива, она-то знает, кто прав в споре Антигоны с Креонтом. В античной трагедии ее цепляет другое – то, как трудно решить и решиться. Причин же эстетического и личного свойства в выборе Камбуровой, скорее всего, три. Во-первых, зов крови: и Софоклу, и Антигоне она родная, среди ее предков есть греки. Во-вторых, ностальгия, желание окликнуть себя молодую. Мало кто знает, что Камбурова играла Антигону в кино, в 70-е годы. И в-третьих, драматический талант певицы. Те, кто любит Камбурову, давно признали в ней актрису. О ней всегда говорили: Камбурова не поет, а играет свои песни-баллады. Теперь она доказала, что Камбурова – актриса трагедии.

Ее театр живет в бывшем кинотеатре, но давно стал похож и на дом, и на свою хозяйку. На стенах – фотографии ее любимых (Визбор, Окуджава, Енгибаров…). На полках – книжки, цветы, старинные игрушки. Есть даже «памятник», крошечный, Ежику в тумане – подарок-шутка от Юрия Норштейна. Но это все в фойе, а помещение для игры – черно-белое, рабочее, «голое». Похожее на то, что у «фоменок». (Кстати, Петра Фоменко, как зрителя, я первым и встретила на этой «Антигоне».) Вместо сцены – дощатый пол. Вместо задника – совсем неантичные колонны, наследство, доставшееся от кинотеатра. Железная витая лестница на второй этаж, справа от зрителя кирпичная стенка, белая. Минималистская сценография Алены Романовой одушевляет все это вместе по принципу «бедного театра». На античность можно ведь только намекнуть? Посреди сцены – груда камней, на них античный проволочный торс. Не белоснежный брутальный мраморный антик, а только росчерк, эхо, каркас. Все, что осталось от бедного Полиника. Между колоннами, на уровне второго этажа, маркизой натянута мелкая сетка. Когда на эту металлическую «паутину» падает свет, сквозь нее магически проступает фрагмент древнего барельефа. За «паутиной» обитают герои и боги. Туда же отправится умирать Антигона.

Идея режиссера Олега Кудряшова понятна – Камбурова одна играет все роли. Текст сокращен до самых «идейных» монологов и уплотнен до предела экзистенциального спора. А смонтирован так, чтобы Камбурова успевала, уйдя за колонну Антигоной, явиться обратно Креонтом, исчезнув в полутьме Креонтом, тут же вернуться Стражником, или сестрой Антигоны Исменой, или женихом Антигоны Гемоном. Перевоплощения в привычном смысле тут нет. Всякий раз перед нами Камбурова, Елена, в черном хитоне из грубой ткани. Только чуть-чуть меняется жест и тембр, а белый шарф всякий раз повязан иначе, это знак перехода от роли к роли.

По спектаклю зрителя ведет Голос. Камбурова играет, немного выпевая. По-русски как по-гречески. Играет старый известный перевод С. Шервинского, играет небытово, а временами даже вызывающе архаично. Но выглядит и звучит все это, на удивление, современно. Этот Софокл задуман по-брехтовски. И с музыкой Александра Марченко, написанной специально к спектаклю, стасимы (песни Хора, комментарий сюжета) кажутся зонгами.

Камбурова играет все роли, но это не моноспектакль. «Спектакль-дуэт» – подчеркнуто в программке. Антагонисты – Она и Он (Мохамед абдель Фаттах), актриса и человек из толпы, или из зала. Она существует внутри трагедии, Он – вне. Она – погружаясь, Он – поначалу отмахиваясь. В Ней бьются насмерть Антигона с Креонтом. В Нем любопытство борется с равнодушием – к сильным чувствам, к «седой старине». Красивый, веселый, конечно, насмешливый, Он пытается пересказать «Антигону» попроще – чтоб было понятно всем. Уже готов, пожав плечами, повторить вслед за Гамлетом: «Что им Гекуба?» Но неожиданно втягивается в спор, входит в сюжет, перехватывает реплики у партнерши и наконец в финале даже говорит от имени Гемона, теряющего свою Антигону.

Мелькают в спектакле и кадры из фильма Н. Рашеева «Театр неизвестного актера», того самого, где Камбурова играла Антигону. Вернее, современную молодую актрису, играющую Антигону. При свете факелов, на фоне массивных каменных плит, в паре с Михаилом Козаковым – Креонтом это и сейчас впечатляет. Но фокус цитаты в другом. Когда камера отъезжает, мы видим зрителей того спектакля. На фоне заводских корпусов, дымящих труб, посреди пыльной дороги стоит грубый театральный помост, а перед ним – не патриции и не плебеи, простые бабы в платочках, дети, небритые мужики-работяги в кепках. Провинциальный театр играет «на выезде». Казалось бы, что им Гекуба? И тем, и этим, по обе стороны рампы. Но грубые лица так сосредоточены, а глаза смотрят с таким состраданием.

Самое удивительное, что и тридцать лет спустя в голосе Антигоны – Камбуровой все та же правота и тот же покой. Только легкое недоумение: я просто исполняю закон, почему вы этого не понимаете? Не случайно она выбирает Софокла, а не Ануя. Конфликт возвращен в античность, там божеский закон всегда стоял выше закона, придуманного на земле, чтобы стать вровень с небом.

В финале Камбурова поет. И поет по-гречески. И звуки этого песнопения прекрасны. А где-то там, наверху угадывается лицо ее Антигоны, по приказу Креонта заживо замурованной в камень. Проступающее сквозь белый полог и металлическую «паутину», это лицо кажется частью древнего барельефа. Антигона возвращается к богам и героям.

С такой «Антигоной», пожалуй, рифмуется Бродский: