Чтение онлайн

Свойство всех почти спектаклей «Сатирикона» – они летучи, как запах духов. Страстны, волнующи, но легко стираются из памяти. Как сон, который утром трудно припомнить во всех деталях. Мне это казалось недостатком ровно до тех пор, пока однажды не возникло желание пересмотреть эти сны. Хотя бы для того, чтобы вспомнить свое волнение, в этом сне испытанное.

У этого «Льва» горько-металлический привкус вина. Он пенится интригой, перекипает страстями, как молоко на огне. Пахнет нагаром со свечей и ест глаза, как дым. Его заглатываешь, как кусок ароматного пирога, не задумываясь, сыт или голоден. В него погружаешься с головой, как в морскую пучину, не удосужившись ни понять своей роли, ни объяснить себе, кто ты здесь и зачем, – сидишь в Малом зале «Сатирикона», как на жердочке, а у ног твоих делят корону чужой империи и королеву. И что тебе Гекуба? Лишь поначалу, пользуясь подсказкой в программке, пытаешься вспомнить, кто таков этот герой, и этот, и этот. Потом время и место становятся вполне условными категориями, зато чужие страсти – твоими, и ты понимаешь, что перед тобой вечный сюжет. Годится на все времена. Испытываешь непреодолимый и, наверное, варварский азарт охотника, зорко следишь за тем, кто – кого, вздрагиваешь от каждого шороха и шума, грызешь ногти от напряжения, наслаждаешься чьей-то красивой победой, впадаешь в уныние, оказавшись вместе с кем-то из героев обманутым, восхищаешься тем, как они умело скрывают свои намерения и не скрывают своих чувств. То есть попросту теряешь голову. Наверное, так чувствовали себя зрители Колизея на гладиаторских боях. Или зрители корриды в Испании. Или – поближе к нашим временам – любители профессионального бокса где-нибудь в Америке. Да, наконец, просто старые преферансисты, играющие на деньги.

Это азартный мир для азартных людей. Здесь любят, страдают, совокупляются исступленно. Воюют, грызутся, торгуются и лгут. Ставят на карту сердца и королевства, продают друг друга и каждый сам себя. Улыбаясь, говорят гадости, хмурясь, признаются в любви и душат в порыве страсти. Меняются в лице, когда речь заходит о родине, и остаются непроницаемыми, когда жизнь висит на волоске. Огрызаются, сквернословят, орут, ежесекундно выигрывают и проигрывают, рычат, воют, хватаются за ножи, да так темпераментно, что и тебе ненароком могут заехать по физиономии. Этот мир делится не на плохих и хороших, не на французов и англичан. Мир – это мужчины и женщины, идет ли речь о XII веке и Англии или любых других временах. В них мало что меняется, разве что только масштаб. Мужчины и женщины устроены по-разному, они о разном мечтают и по-разному этого добиваются, друг без друга не могут, но и вместе не могут тоже – на этом мир стоит и от этого рушится. Особенно когда на карту поставлено так много, как у короля. Историю о том, как это бывает, и сочиняет Игорь Войтулевич. Усилия режиссера самоотверженны тем, что незаметны. Его режиссура умела, но не вычурна, растворена в актерской игре. Но зато она чувственна. Процесс этой жизни (а жизнь груба) режиссер воссоздает тщательно: без быта, но через массу бытовых достоверных интонаций, жестов и взглядов, запретив актерам представляться королями и королевами, принцами и принцессами, но внушив им, что и коронованные особы – тоже люди и все человеческое при них. Если в двух словах, то режиссер опрощает сюжет, отчего перевод Н. Кузьминского кажется написанным сей момент. Жил-был король-мужик (Юрий Лахин), умный, здоровый, работящий, красивый, и было у него три сына: слабак Джон (Максим Аверин), негодяй Джефри (Дмитрий Лямочкин), солдафон Ричард (Александр Журман). И была у короля королева Элинор (Марина Иванова), некогда им любимая. И была воспитанница, ставшая его любовницей, игрушка короля с королевой – Элис (Надежда Бережная). И был еще один мальчик (Олег Кассин), который хотел стать французским королем Филиппом. Но в присутствии короля Генри мало у кого что получалось, потому что своей мощью, логикой и хитроумием король, сам того не желая, испепелял все вокруг. Жизнь Генри действительно потрясает мощью, по крайней мере так она сыграна Юрием Лахиным, первоклассным актером. Теперь-то я знаю, что «Лев зимой» – это не только пьеса, которую играют звезды, но и пьеса, которая делает звезд.

Поставить точку в спектакле – это тоже надо уметь. Игорь Войтулевич позволяет себе в финале единственную лирическую ноту. Две крохотные куколки, взявшись за руки, кружатся на каминной решетке, а снизу их поджаривает огонь. Проигравшись в пух и прах, люди начинают замечать звезды. «Боже мой, – говоришь себе в этот момент, – на что уходит жизнь. А ведь можно было провести ее в любви, лучше которой ничего нету… Полцарства за любовь».

Из интервью с Константином Райкиным: «Я люблю простодушное искусство. Туманности не люблю. Умничанья – не люблю. Дидактического театра, потому что это дикое недоверие – и к артистам, и к зрителям. “Ты понимаешь, что это трагично, понимаешь?!” Да отстань ты от меня, не трогай руками!!! Отойди от меня! Дай артисту сыграть. Я догадаюсь, я почувствую. Театр должен держать. Очень разных людей. Театр всегда должен быть чувственным. Как только я начинаю думать на спектакле, это лишает меня возможности чувствовать, сочувствовать, переживать. Я потом должен думать. Но сначала меня должно пронять. Я только такой театр понимаю. Он должен меня вовлечь в поток. И только, когда я из этого потока вылезу, весь мокрый, испугавшийся, что попал в водопад, и все-таки спасшийся в конце концов, я начинаю думать о смысле жизни. От чувства у меня начинают рождаться мысли. Я так устроен. Другой устроен по-другому. Но такой театр, какой я люблю, любит большинство из тех, кто в театр ходит. Я могу за это ручаться. Вот гадом буду». Примерно в таком театре я и побывала в тот вечер.

Она может быть серьезной, печальной, гневной, светской. А может быть тихой, успокоенной, домашней и «травить байки» так, что все вокруг будут смеяться. В преддверии неумолимо приближающихся рождественских и прочих праздников все умное мы отложили на потом, до следующего года, и просто болтали.

«А давайте встретимся прямо на Чистых прудах, выпьем по бокалу – нет, по стаканчику картонному – шампанского и разъедемся. По домам, по друзьям, по улицам – не знаю, куда».

Она может быть серьезной, печальной, гневной, светской. А может быть тихой, успокоенной, домашней и «травить байки» так, что все вокруг будут смеяться. В преддверии неумолимо приближающихся рождественских и прочих праздников все умное мы отложили на потом, до следующего года, и просто болтали. Гоняя чаи и закусывая крохотными пирожками с яблоками. От них пахло детством и Новым годом. На улице падал снег. В ротонде перед «Современником» мигала огнями елка и светилось число, о котором сейчас все говорят, – 2000.

– Вы ощущаете магию цифр в последних годах тысячелетия – 1999-й, 2000-й?

– Три нуля, три девятки? Нет, совсем. Наверное, я не мистик. У меня свои «тараканы», свои странности. На них, может быть, и строится мой собственный фатализм. Я слушаю свой внутренний голос, он мне и подсказывает, чего я не могу и не хочу преступать. Иногда эти внутренние импульсы рождают вполне устойчивые традиции.

– Например – чтобы нам было понятно.

– Например, я никогда не нарушала традиции празднования своего дня рождения (19 декабря. – Н.К.). Есть люди, которые кокетничают: «Я никогда его не справляю! Ой, это для меня такой тяжелый день!» А я – наоборот. Я вообще благодарный человек по природе. Мой день рождения всегда был для меня праздником. Просто потому, что мне подарено такое счастье – жить. И всегда в этот день у меня было полно гостей. Сначала это происходило в гримерке или в номере на гастролях – иногда просто на полу. Потом были дни рождения в нашей с Евстигнеевым однокомнатной квартире, потом в двухкомнатной на Рылеева, когда мы объединились с моим вторым мужем, но и там всегда не хватало места. В одной комнате мог петь Володя Высоцкий, а в другой – Женя Евтушенко читал стихи, и были заняты все сидячие места, вплоть до туалета. Традиция не нарушалась даже тогда, когда, я помню, однажды заболела, и довольно тяжело, уже в квартире на Воровского. У меня была высокая температура, я лежала, но все равно сказала: «Накрывайте!» На сколько накрывать? «Ну накрывайте человек на сорок». И снова была толпа людей. Время от времени они заходили ко мне с рюмкой чокаться и отправлялись праздновать дальше. Я даже не встала ни разу. И вдруг в этом году я поняла, что не могу – не хочу! – быть в этот день в Москве, потому что мой день рождения фатально совпал с выборами. Принимать на себя ауру, которая создалась вокруг этого события? Мой организм это отторгнул. Так что впервые за свою жизнь в этом году я удрала со своего дня рождения. Не от выборов – я проголосовала там, где была, – но от своего дня рождения в этот день.

– А что подсказывает вам внутренний голос в связи с Новым годом?

– Раньше это всегда были встречи у друзей. Либо дома. Но всегда в замкнутом пространстве. Бывало, что я и вдвоем его встречала, с мужем. А однажды с бабушкой. Я просто почувствовала, что в этот год должна остаться с ней. И я правильно почувствовала – это оказался ее последний год. Даже когда я застала пару раз Новый год в Америке, это тоже происходило у кого-то дома. Меня не потянуло на Тайм-сквер в Нью-Йорке веселиться в толпе народа.

А в этом году – я не знаю почему – у меня появилась потребность выйти на улицу. Я не знаю почему, я не могу объяснить. Мне просто захотелось побыть на улице, в Москве, в городе, где я родилась, и выросла, и прожила свою жизнь. Пойти в одно место, в другое, третье.

– Куда именно?

– Я еще не думала о маршруте. Он должен сложиться спонтанно. Но это не будет что-то официальное. Я не пойду на Красную площадь, как вы понимаете. Но, наверное, не пойду и на Арбат. И на Тверскую, которая для меня все еще улица Горького. А может быть, мне захочется подъехать к какому-то вокзалу, а может быть, к какому-то храму… И обязательно я подъеду к театру. Этой идеей я поделилась с кем-то из наших ребят: «А давайте встретимся прямо на Чистых прудах, выпьем по бокалу – нет, по стаканчику картонному – шампанского и разъедемся. По домам, по друзьям, по улицам – не знаю куда». Вдруг это вызвало такой отклик у нашей молодежи. Никого я не созывала специально и даже не ожидала, что будет такая реакция. Просто многим захотелось того же.

– А прежде «Современник» не справлял Новый год вместе?

– Были и такие года. Но не всегда.

– Почему? Ведь многие театры встречают Новый год вместе?

– Это всегда так сложно организационно было. И не только в советские времена. 31-го вечером – спектакль. А иногда 1-го утром или 2-го. Актеры разъезжались кто куда. Семьи образовались. Маленькие дети появились. И сейчас есть. Поэтому не было никакой обязаловки. Ну, может быть, на будущий год, все-таки следующее тысячелетие, мы и решимся на что-то капитальное в театре.

– Есть для вас что-то мистическое, или магическое, или просто грустное в словосочетании «конец века»?

– Нет, пожалуй. Никакого священного трепета. Но может быть, потому что это конец века, мне и захотелось соединиться, мягко говоря, со вселенной?.. Не знаю, не могу сформулировать. И пафосной не хочу быть, с другой стороны.

– А путешествовать в новогоднюю ночь будете одна?

– Не-ет, ну я же не сумасшедшая?! Мы случайно на эту тему разговорились с моей подругой Ларисой Рубальской и ее мужем…