Чтение онлайн

– В каких же случаях вы им душитесь?

– А я не душусь. Я его только иногда нюхаю. Запах может меня привести в состояние блаженства.

– Вы так чувствительны к запахам?

– Очень. Я человек не пьющий и очень мало от чего ловлю кайф из вот таких «пороков», обонятельно-вкусовых. Я, правда, еще гурманка в еде. Не буду есть, если невкусно, даже когда голодна. Лучше кусок черного хлеба с солью съем, чем невкусную пищу. Если я ем и готовлю, то это тоже неформально, как и подарки. А запахи… Я давно «растлена» в этом отношении своим папой. В 1940 году они с Роммом снимали «Мечту» (Борис Волчек – известный оператор. – Н.К.). Во Львове, в тогдашней Польше. Я была ребенком, но прекрасно помню, как папа привез со съемок целую батарею флаконов и флакончиков «Суар де Пари» и «Шанель». По тем временам это производило ошеломляющее впечатление. Мы ведь и после войны еще долго сами духи делали. В Алма-Ату, куда эвакуировали «Мосфильм», мы взяли с собой очень мало вещей, это понятно, война, но эти чудесные флакончики пропутешествовали с нами туда и обратно. И вот я росла, из ребенка превращалась в девочку, в девушку, и постепенно пробовала и постигала это богатство. Так что я с детства еще растлилась хорошим запахом. А уж теперь… Я могу себе платье новое не сшить, но духи у меня есть всегда. Почти всегда есть весь «Герлен» и обязательно что-нибудь новенькое – я люблю пробовать.

– Почему именно «Герлен»?

– Потому что это был один из самых ценных подарков в моей жизни. И сделал его Евстигнеев. Евстигнеев! Который не то что про французские, вообще про духи ничего не понимал. Я приехала к нему на съемки, беременная, а в номере на столике стоят духи. Зная эту мою болезнь, он купил мне «Герлен», флакончик назывался «Воль де Нюи». Я запомнила, потому что потом нигде не могла их найти. Но так часто потом вспоминала и эту историю и свое потрясение, что, когда Денис (сын Г.Б. и Евгения Евстигнеева. – Н.К.) впервые поехал во Францию, он первым делом зашел в парфюмерный магазин и привез мне оттуда именно «Воль де Нюи». Это было очень трогательно.

– Вы про Евстигнеева вспоминаете?

– Вы удивитесь, но я вообще не люблю вспоминать. Может быть, поэтому так и не написала книжку. А про Женю меня почему-то постоянно спрашивают. Мы развелись миллион лет назад, у него потом была другая семья, и еще другая семья. Но в зрительском сознании нас почему-то соединили навечно.

– Может быть, из-за Дениса?

– Может быть. Недавно зашла в магазин «Чай» на Мясницкой. Просто было по пути, я все по пути покупаю. Уже выхожу, а навстречу мне женщина. Такая знаковая, представляете? Провинциальная, пожилая, интеллигентная дама – это сразу видно. Сначала отшатнулась от неожиданности, потом осознала, что лицо знакомое, секунду замешкалась и говорит: «Извините, я не ожидала вас увидеть. Я так уважаю вас и так люблю… И вашего мужа я тоже так любила и так уважала». Еще много чего-то хотела сказать, но потом застеснялась и, перекрестив, просто поцеловала. Я целый день была в хорошем настроении. Может быть, я и жива только потому, что мне говорят иногда такие добрые слова.

– Что бы вы пожелали себе и нам в наступающем году?

– Будь у меня золотая рыбка, я бы даже три желания не наскребла. Попросила бы только здоровья. Все остальное, если будет здоровье, я еще попытаюсь сделать сама. Чего и вам желаю.

Сегодня гуманистические идеи погибли. Человек идеи не нужен. Идеалы не нужны тоже. А их гибель – в человечестве, в каждом человеке, в искусстве – всегда говорит о том, что мы в опасности и в болезни. В такой ситуации, в диком заматериализованном мире, где невозможно практически творческое развитие, мы сейчас и живем. Индийская философия называет такое время «железным веком», торжеством «глубоко телесного сознания»..

У автомобилистов есть правило: если перед вами «кирпич», надо выезжать назад. Тупиковая ситуация иногда полезна. Когда понимаешь, что все сложно, – изобретательнее крутится мысль. Чаще листаешь разные умные книжки и больше понимаешь о времени, в котором живешь, потому что его можно отождествить с уже изученным и описанным. Что я, например, и делаю, ища выход из постсоветского пространства.

В конце 80-х, в эту странную эпоху полуренессанса, мы думали: ну все, вот сейчас… кончится время цензуры и догм, и всем нашим кухонным мечтам и духовным устремлениям, которые казались высоки и глубоки, придет черед. Все изменится (а не рухнет), и государство все нам даст, и поменяет свое отношение к интеллигенции и народу, и вступит наконец в нормальные отношения со своими жителями. Короче, прогноз Сухово-Кобылина – «Я в отношении России пессимист. Я был ей настоящим сыном, а она мне – злой мачехой» – перестанет быть актуален. Россия станет родной матерью своим детям.

В этот момент в воздухе носилась фантастическая энергия преодоления и созидания. А надежда всегда укрепляет любой творческий процесс. Было ощущение, что ты можешь стать строителем новой реальности, что ты член некоего созидательного процесса (созидательного по отношению к завтрашнему дню и разрушительного по отношению к дню вчерашнему) и от тебя многое зависит. Вот сейчас мы выкрикнем, сейчас воплотим свои новые формы, и дальше – нас будут любить, уважать, и мы перестанем наконец быть нищими. В общем, была масса иллюзий, в которые мы верили, которые, естественно, нас обманули, но которые, тем не менее, дали в 80-е годы толчок громадному количеству студий и театров, новым режиссерским именам. Это был целый сноп талантов. Как ни странно, даже в 1991 году, когда все действительно пошло «не туда», мы, при всей ироничности нашего поколения, до конца не смогли этого понять. Все случилось помимо нашей воли: путч, танки, дефолт, «черный вторник», расстрел Белого дома… А когда в стране наконец свершилась чиновничья революция, мощный, как я его называю, партократическо-комсомольский переворот, мы вдруг осознали, что за сто лет в России, о которой писал Сухово-Кобылин, мало что изменилось: «Рак чиновничества едет на израненном теле России и высоко держит знамя прогресса». (Я все цитирую Сухово-Кобылина, хотя спектакль театра «Модернъ» «Расплюевские дни» давно сгорел, но дело его, как видите, живет.)

Итак, переродившиеся советские чиновники пришли к власти. И главное даже не в том, что они обокрали страну, а в том, что они (или другие при их попустительстве) подавили и отравили в нашей стране саму идею гуманизма, в которой (отдельно от советской идеологии) ничего плохого-то и не было. Сегодня гуманистические идеи погибли. Человек идеи не нужен. Идеалы не нужны тоже. А их гибель – в человечестве, в каждом человеке, в искусстве – всегда говорит о том, что мы в опасности и в болезни. В такой ситуации, в диком заматериализованном мире, где невозможно практически творческое развитие, мы сейчас и живем. Индийская философия называет такое время «железным веком», торжеством «глубоко телесного сознания». Правда, в силу того, что мы – все-таки часть мирового сообщества, это оказалось не только нашей участью. Беда постигла всю мировую цивилизацию. От этого, правда, не легче. Но раз мы сформулировали это время, болезнь возможно излечить. Как существовать в этом времени? С моей точки зрения, надо двигаться вопреки. Ни в коем случае не идти на поводу у тех, кто сдался этому «глубоко телесному» времени. Это путь одиночества, путь трудный. Но его надо отстаивать творчески. Заметьте, что мы всегда имеем гораздо больший успех у зрителя, прогнозируя в спектакле гуманистические идеалы, чем, скажем, у критиков, которые, видя отражение этого «телесного» времени в форме карикатуры или китча на самих себя, получают от этого удовольствие. В нашем театре был такой знаменитый спектакль «Видео. Бокс. Пуля», где китчевое сознание и было воплощено в форме самого китча. Это, кстати, очень легко сделать. Я сделала это сознательно, но один раз, потому что не хочу развивать театр в этом направлении. Такой тип театра исчерпывается одним спектаклем. А некоторые театры так и живут до сих пор. Сегодня такой театр моден. Он стал неким опиумом для определенной части критики и интеллигенции, которая настроена мизантропически по отношению к миру и жаждет подпитывать эту свою мизантропию. Конечно, такая режиссура в форме бердслеевских фигур имеет право на существование как отражение времени. Такое искусство творят, на мой взгляд, отчаявшиеся обезумевшие люди.

Формулируя сегодня наше время, не имеющее объединительной задачи, каждый ищет свою нишу и идет своим путем. Никто не видит свет в конце туннеля, а потому каждый живет в одиночку. Каждый остается со временем наедине. Конечно, кого-то мучит вопрос, а правильно ли я иду, если не нахожу отклика и понимания у «специфической части» критики сегодня? И найду ли я его завтра? Но отклик всегда есть, если есть зритель. И ты заставляешь себя двигаться в другую сторону, проецируя в далекое будущее гармонию, гуманистические идеи. Так ты хоть что-то созидаешь. Хоть что-то.

Сегодня очень легко взбежать по карьерной лестнице. Мы все умные люди и знаем, как это делается. Мне надо стать знаковой фигурой? Я ею стану, если захочу. Или мне надо быть художником внутри себя? И тогда я выбираю второй путь. Лично в моей жизни были всякие моменты: и всеобщее признание, и шумный успех за границей, и разные «советы», в которых я заседала, вплоть до Президентского. Но в какой-то момент я поняла, что стать культовой фигурой сегодня непочетно. Став знаковой фигурой, ты можешь вообще уже ни к чему не стремиться: просто быть священной коровой и только имитировать творческий процесс. Сегодня в искусстве существует огромное количество имитаторов, которые, не будучи настоящими художниками, считают себя знаковыми фигурами времени. Это совершенная иллюзия. Это и есть – смутное время. «Повиноваться должен человек веленью века». Вот тот, кто повинуется веленью века, и есть знаковая фигура. Но слова эти говорит злодей из известной шекспировской трагедии. Созидать – труднее. Можно и провалиться, и погибнуть, и умереть в нищете. Ведь чтобы глубоко не входить в материально-телесное сознание, трудно идти к банкирам, просить у них денег, унижаться, разговаривать с ними на их языке. А таких банкиров, как Савва Морозов, который сразу все поймет, – таких творцов у нас пока нет. Это вопрос для тех, кто хочет сегодня созидать. Ведь у нас время выработало свой язык, и его надо выучить. Те, что выучили язык, вписались в это время, но, окончательно перейдя на этот язык, они перестали делать то, к чему призваны.

Сегодня «время ловушки», опять время выбора и все еще время свободы. Хорошее время для того, чтобы пройти свой путь в одиночку. Ты сам его себе начертал. Ты сам и будешь виноват. И обвинять будет некого. Поэтому сегодня «каждый пишет, как он дышит». В этом и проблема, и блеск этого времени, которое я очень люблю.

Мне стало проще, когда я поняла, что наше время один в один похоже на начало века XX. Те же раздумья, те же ощущения грозы, предвестия апокалипсиса. Там – Первая и Вторая мировая война, мы – в преддверии третьей. И там и здесь такой же разговор с Богом: мы не можем сегодня наладить этот разговор. Тотальное безверие царит в мире.

Я уверена, что и это разрушительное время в итоге что-то создаст. Может быть, мы и не увидим духовного взлета. Но кто-нибудь увидит. Чехов знал, что не увидим, он ведь первым и почувствовал это время. Иначе откуда у него появилась Наташа, которая устраивает скандал из-за вилки? Лопахин, который покупает вишневый сад, чтобы поделить его на дачки? Мы уже вошли в это время, уже в нем живем. Чехов отпустил на наши мытарства двести лет. Ну вот, сто прошло, осталось – еще сто. Попробуем приблизить будущее, кто как может. Кто – разрушая, кто – созидая. Дай только бог, чтобы все это было художественным.