Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика
Шрифт:
Менакер:
Скажите мне, на что это похоже —Всем вертит в городе она…Миронова:
Вы забываетесь, я все жеНоменклатурная жена!..А теперь послушаем бывшего работника Ставропольского крайкома КПСС (его руководителем в 1970–1978 годах был Горбачев) В. Казначеева:
«Росла карьера Горбачева, росли и потребности семьи, в первую очередь его супруги. В стремлении к роскоши, богатству, страсти к излишествам она была ненасытна, в нарядах не знала предела, заезжала в торги, пользовалась услугами лучших мастеров. Не отставал от нее и Михаил Сергеевич. Ему на самолете доставили три «ЗИЛа», которыми он не преминул похвастать перед родными, соседями, знакомыми. Такова уж натура Михаила Сергеевича…
Переехав в Москву, Раиса Максимовна переключилась на «двухсотую» секцию ГУМа, где обслуживались сотрудники ЦК и министерств СССР. Горбачева, не стесняясь, настаивала на доставке в дом вещей самых «фирмовых». И всегда получала желаемое. Свои туалеты заказывала в единственном экземпляре. Одежда ее и мужа стала меняться по нескольку раз в неделю…»
Но вернемся к Аркадию Райкину.
Его выступление на съезде Всероссийского театрального общества ясно указывало на то, что великий сатирик не собирается уходить в тень и, несмотря на прогрессирующую болезнь, хочет быть в гуще происходящих событий. Перестроечная власть в этом его участии была кровно заинтересована, надеясь на то, что Райкин, обрядившись в тогу страдальца от брежневского режима, поможет либерал-перестройщикам в их кампании по оплевыванию недавнего прошлого. Вот почему в октябре 1986 года Райкину было устроено пышное празднование 75-летнего юбилея с показом этого действа (отметим – впервые за всю историю!) по Центральному телевидению. На нем в качестве поздравителей фигурировали почти сплошь одни соплеменники юбиляра: Марк Розовский, Геннадий Хазанов, Роман Карцев, Михаил Мишин, Александр Ширвиндт, Сергей Урсуляк и др.
Райкин в те дни внимательно следил за перестроечной прессой, в чем ему активно помогали его собственные дети – снабжали отца необходимой литературой. Так, дочь Екатерина рассказывает следующее:
«…Я принесу тебе последние номера «Огонька». Сколько там интересного, острого, правдивого, сколько поднимается наболевших проблем, которые ты поднимал в своих программах очень давно, о чем ты говорил со сцены и от своего лица, Человека и Гражданина, и от лица своих персонажей всегда с болью и любовью…»
Однако отметим: несмотря на ярко выраженную антисталинскую направленность большинства публикаций перестроечного «Огонька», сам Райкин в кампании по шельмованию вождя народов не участвует. Как не участвовал он и в первой десталинизации – хрущевской, которая проходила в 1956–1964 годах. Ни тогда, ни в горбачевскую перестройку Райкин не станет сводить счеты с покойным вождем, хотя таких возможностей у него было предостаточно. Например, он мог выступить на эту тему в любом из либеральных печатных изданий. Или посвятить этому целую главу в своих мемуарах, над которыми он в 1987 году заканчивал работу. Но он этого не сделал, удовлетворившись всего лишь несколькими критическими фразами по адресу сталинизма. Значит, несмотря на болезнь, в этом вопросе здравый ум у Райкина все-таки возобладал. В то время как у гораздо более молодых и здоровых его соплеменников он оказался помутненным – они дружно бросились клеймить Сталина как закоренелого преступника, на котором буквально клейма негде было ставить.
Вождю народов припомнили все: и свертывание НЭПа, и коллективизацию, и голод 30-х годов, и репрессии, и неудачи в первый период войны, и «дело врачей», и много чего еще. В «Литературной газете», например, приводилась старая «утка»: якобы знаменитый врач Бехтерев поставил Сталину диагноз «паранойя» (дочь врача чуть позже эту «утку» официально разоблачит: дескать, ничего подобного ее отец не говорил). Получалось, что Сталин во всем был плох. Хотя более объективный подход подразумевал поднятие на поверхность общественной дискуссии и других деяний Сталина – положительных. Среди них, например, те же евреи могли бы вспомнить и такие: привилегированное положение их соплеменников в советском обществе на протяжении долгих десятилетий, спасение миллионов евреев от уничтожения в годы Великой Отечественной войны, благодаря в первую очередь приказам Сталина, создание первого в мире еврейского государства – Израиля, благодаря позиции все того же Сталина и т. д. Но перестроечной еврейской интеллигенцией был избран иной подход: требовалось срочно замарать имя вождя народов, поскольку не в нем было дело – надо были выбросить в утиль социализм как таковой. Отдадим должное Аркадию Райкину – он в этой преступной акции участия не принимал. Кстати, как и некоторые другие его соплеменники, разделившие его позицию. Но таковых, увы, среди них оказалось немного.
Тем временем желание властей облагодетельствовать Райкина приводит к тому, что наконец-то завершается реконструкция кинотеатра «Таджикистан», который, как мы помним, еще в 1983 году был отдан под райкинский Театр миниатюр. Первое представление на новом месте было сыграно райкинцами 4 июня 1987 года – это был спектакль «Мир дому твоему», которому в том году исполнилось три года (за это время он был сыгран более 250 раз). Спектакль был записан на пленку и вскоре показан по ТВ. У каждого из нас теперь есть возможность раздобыть его на DVD и посмотреть на тогдашнего Райкина. Из этой записи видно, что от прежнего великого сатирика там уже мало что осталось. Нет, он по-прежнему поднимал острые проблемы своего времени, был таким же элегантным (белый костюм, в котором он открывал спектакль, это особенно подчеркивал). Однако былая энергия навсегда покинула артиста: по сцене он передвигался осторожно, как будто боясь упасть, лицо его было неподвижным, голос по большей части бесстрастным.
На записи видно, что зал театра забит битком. Хотя на самом деле былая слава Райкина к тому времени уже сошла на нет. Верными ему остались лишь самые преданные поклонники, а все остальные отдались во власть других юмористов, которые в те годы стали расти как грибы после дождя – почти с такой же скоростью, как тогда плодились поп-звезды из разряда «фанерщиков». Юмористы перестроечной поры не утруждали себя серьезным анализом обрушившихся на страну проблем, предпочитая скользить по их поверхности. Короче, снимали пенку. И, самое интересное, невзыскательная публика была вполне этим удовлетворена, что только подхлестывало юмористов в их стремлении обходиться минимальными средствами.
Что касается Райкина, то он прекрасно видел и понимал, куда движется его жанр. В отличие от многих своих коллег. Вот что по этому поводу вспоминает И. Шароев:
«Когда начались новые времена и слово «гласность» получило гражданские права, когда в газетах мы стали читать такое, что глаз, не привыкший к подобному, в ужасе шарахался от газетных страниц, на одном из заседаний деятели эстрады очень радовались, что теперь сатире открыты двери. Один Райкин сидел молчаливый, задумчивый, не вступая в общий восторженный хор.
Пошумев и порадовавшись, присутствовавшие обратились к нему с поздравлениями. Аркадий Исаакович неожиданно сказал слова, остудившие всеобщее веселье и радость:
– Теперь нам будет очень трудно. – И пояснил в ответ на недоуменные возгласы: – Раньше мы говорили то, о чем все молчали. Нам это дорого обходилось, но мы были впереди всех. А теперь каждый день люди читают в газетах, смотрят по телевизору вещи пострашнее, чем то, о чем мы им будем вечером говорить со сцены. И этот процесс будет развиваться дальше. К чему мы придем – сказать трудно. Но к старому возврата нет и не будет. Мы теряем свое оружие, и теперь придется искать все заново: темы, приемы, образы. Надо готовиться к этому.
В помещении, где мы заседали, вдруг стало тихо. Наверное, то, о чем сказал Аркадий Исаакович, в голову никому не приходило. Но все сразу поняли, что Райкин прав: своим мудрым взором он увидел то, над чем многие не задумывались. Будущее показало, что он очень точно все предсказал. Поэтому, наверное, в тот день он был невесел и замкнут: знал, куда мы придем. И это его никак не радовало. Райкин сказал не все, что думал. Но подтекст его выступления был ясен…»
Заметим, что к июню 1987 года, когда в новом театре состоялась премьера спектакля «Мир дому твоему», эта постановка безнадежно устарела. На тот момент в стране уже полгода бушевала гласность, которая вынесла на гребень общественного обсуждения много новых животрепещущих проблем. Казалось бы, что мешало Райкину к моменту открытия театра подготовить к выпуску новый спектакль – тот самый «Поезд жизни», работа над которым началась еще три года назад? Он был более современен, чем «Мир дому…», но света в итоге так и не увидел. Почему?
Судя по всему, Райкин просто понял бесперспективность его выпуска в свете того, что он сказал на том совещании, о котором вспоминает И. Шароев. Кардинальным образом изменилось само время, а с ним и страна, и в этих новых реалиях великий сатирик не видел места как для себя лично, так и для своего искусства. Он понял, что дни его сочтены и в новой действительности «делать погоду» будут другие люди. Более молодые, но также и более циничные, более наглые, чем он. Новое время было противоположно Райкину во всем, но главное – кардинально изменился зритель. Причем не в лучшую сторону. Мелкобуржуазная конвергенция, начатая еще Хрущевым в начале 60-х, сделала свое дело: место умного зрителя, ценившего остроумие, в большей массе занял зритель умом пожиже – ценитель острословия. И он Райкину был уже неинтересен. Более того – он его откровенно пугал, поскольку запросы такого зрителя лежали уже в области не сатиры, а скорее антисатиры. Какой там Н. В. Гоголь с его смехом сквозь слезы – это было чистое раблезианство (Ф. Рабле – французский писатель XVI века, автор книги «Гаргантюа и Пантагрюэль»). Вот как об этом пишет В. Рокотов:
«Рабле – антисатирик. Это писатель, глубоко презирающий ценности Ренессанса. Хорош сатирик, который превозносит плоть, высмеивает все духовное, пропагандирует скверну и упивается натурализмом – жратвой, половыми актами, испражнениями!
Рабле упорно привязывал смеховую культуру к низу, к попранию норм, к аморальности. Он же дал своему детищу путеводный образ, благодаря которому «анти» обрело бессмертие. Рабле изобразил Телемское аббатство – рай элитариев, которые, живя целиком за счет общества, отбрасывают всякие нормы и делают то, что им вздумается…
Мираж Телемского аббатства вновь возник в конце XX века, когда закончилась великая мировая схватка. Коммунисты и капиталисты победили нацистов, а затем начали бороться друг с другом. Итогом стало падение советского строя…
Место, где «концу Истории» обрадовались больше других, был Советский Союз периода упадка и разрушения. Здесь антиэлита, стыдящаяся своей страны и проклинающая свое прошлое, вдруг обрела путеводный образ. Ее совершенно очаровал Рабле, которого восславил знаменитый советский литературовед Бахтин. Ее пленило Телемское аббатство.
Телема порождала фантазии. Она манила сексуальным раскрепощением, легкостью бытия и красками вечного карнавала. И главное – полной мировоззренческой ясностью, поскольку превозносила телесное. Антиэлита приступила к работе – сооружению рая для избранных, узаконенного борделя, сладость жизни в котором будет обеспечивать общество. Ей было ясно, что нормальное общество этого соорудить не позволит. Зато гнилое элитарному борделю не угрожает. У него нет ни ценностей, ни достоинства. Оно может только завидовать, заискивать и исполнять пожелания. И такое общество позволит выкачать из страны все.
Антиэлита создала клонов Рабле – его бесчисленные мелкие отражения. Клоны замечательно поработали. Во время перестройки они талантливо отстебали советские культы…»