Чтение онлайн

не может сделать его таким ничтожеством, как нас эти грезы. Воображение

ирландца никогда не оставляет его в покое, никогда не рождает в нем

решимости, никогда его не утоляет, но убивает в нем всякую способность

смотреть в лицо действительности, приладиться к ней, подчинить ее,

завоевать; он может только издеваться над теми, кто на это способен, и

(с горечью) быть "любезным с чужими", как уличная женщина. (Глядя через

стол на Бродбента, с горьким смехом.) Только грезы, только воображение!

Он не понимает религии. Вдохновенный проповедник, который учит, что

жизнь священна и что надо поступать по совести, уходит от него с

пустыми руками; а нищий деревенский поп, который пичкает его

евангельскими чудесами и сказками о святых угодниках, строит соборы на

лепту бедняков. Он не понимает трезвой политики; он бредит тем, что Шон

Ван Вохт сказал в девяносто восьмом году. Если вы хотите, чтобы он

задумался над судьбой Ирландии, изобразите ее в виде маленькой старушки

и назовите ее Кэтлин ни Хулиэн. Он не способен мыслить. Он не способен

и работать. Он ни к чему не способен - только грезить, грезить; а это

такая мука, которую невозможно вынести без виски. (С дрожью, с

ожесточением, в припадке презрения к самому себе.) Под конец всякая

реальность становится совсем уже непереносимой; ты готов скорей

голодать, лишь бы не стряпать обед; готов ходить в грязи и лохмотьях,

лишь бы не мыться и не штопать платье; дома поедом ешь жену и колотишь

ее за то, что она не ангел, а она презирает тебя за то, что ты не

герой; и ненавидишь всех окружающих за то, что они такие же неряхи и

бездельники, как и ты сам. (Понизив голос, как человек, делающий

постыдное признание.) И все время смех, бессмысленный, ужасный, злобный

смех. Пока ты молод, ты пьянствуешь вместе с другими молодыми парнями и

сквернословишь вместе с ними; и так как сам ты беспомощен и не умеешь

ни помочь им, ни подбодрить их, ты скалишь зубы, и язвишь, и

издеваешься над ними - зачем они не делают того, чего ты сам не смеешь

сделать. И все время - смех, смех, смех! Вечное издевательство и вечная

зависть, вечное шутовство, вечная хула, и поругание, и осмеяние всего

на свете; и, наконец, когда приезжаешь в страну, где люди каждый вопрос

принимают всерьез и всерьез на него отвечают, тогда ты начинаешь

смеяться над ними за то, что у них нет чувства юмора, и кичишься своим

беспутством, как будто оно ставит тебя выше их. Бродбент (под влиянием красноречия Дойла настраивается на торжественный

лад). Не отчаивайтесь, Ларри. У Ирландии большие возможности. Гомруль

совершит чудеса под английским руководством. Дойл (останавливается с разгону, губы его против воли раздвигаются в

улыбку). Том, почему вы мои самые трагические минуты выбираете для

самых неотразимых проявлений вашего юмора? Бродбент. Юмора! Я был как нельзя более серьезен. Что вы хотите сказать? Вы

думаете, что я не серьезен, когда говорю о гомруле? Дойл. Я уверен, что вы серьезны, когда говорите об английском руководстве. Бродбент (совершенно успокоенный). Разумеется. Самое важное - это наше

руководство. Мы, англичане, должны отдать все наше умение управлять на

службу другим нациям, менее одаренным в этом отношении, пока они,

постепенно развиваясь - в условиях полной свободы, - не дорастут до

нашего уровня и не станут способны сами управлять собой. Вы меня

понимаете? Дойл. Понимаю. И Роскулен тоже вас поймет. Бродбент (весело). Конечно, поймет. Так что, видите, тут все в порядке.

(Подвигает свой стул к столу и усаживается поудобней, готовясь

наставить Дойла на путь истинный.) Вот что, Ларри. Я очень внимательно

выслушал все, что вы говорили об Ирландии; и я не нахожу решительно

никакой причины, почему бы вам не поехать со мной. К чему все сводится?

Просто-напросто к тому, что, когда вы жили в Ирландии, вы были еще

очень молоды. Все это зубоскальство, и пьянство, и неприкаянность вы

найдете и в Пэкгеме, не только в Доннибруке. Вы смотрели на Ирландию

глазами ребенка, поэтому и видели одно ребячество. Поедем со мной, вы

увидите ее глазами взрослого мужчины и получите о ней более выгодное

представление. Дойл. В этом вы, может быть, отчасти и правы; во всяком случае, я знаю: будь

я сыном простого крестьянина, а не земельного агента, я бы сейчас так

не малодушествовал. К несчастью, если я поеду в Ирландию, это будет

свидание не с ирландским народом, а с моим отцом, и с тетушкой Джуди, и

с Норой Рейли, и с отцом Демпси, и с прочей компанией. Бродбент. Ну так что ж? Они порадуются, когда увидят, что Англия сделала из

вас настоящего человека. Дойл (пораженный этой мыслью). А! Вот тут вы попали прямо в точку, Том, с

истинно британским вдохновением! Бродбент. Вы хотите сказать - здравым смыслом? Дойл (поспешно). Нет! Здравого смысла у вас не больше, чем у гусака. Ни у

одного англичанина нет ни капли здравого смысла, и не было, и не будет.

Вы предпринимаете эту сентиментальную поездку по совершенно нелепым

мотивам; и голова у вас полна политической шелухи, на которую не

подманишь даже осла средних умственных способностей. И при всем том вы

умеете попасть мне не в бровь, а прямо в глаз этой простой истиной обо

мне и о моем отце. Бродбент (изумленный). Я ни слова не сказал о вашем отце. Дойл (не слушая его возражений). Вот он сидит в Роскулене, земельный маклер,

всю жизнь перебивавшийся с хлеба на воду, потому что он католик, а

помещики по большей части протестанты. И сейчас, когда земельные суды

снижают арендную плату и крупные владения благодаря новым земельным

законам дробятся на мелкие участки, он остался бы и вовсе нищим, если