Чтение онлайн

– А вы с Захаркой что все это время делали? – перешла в наступление Стрельцова.

– Работали, Ань, работали как проклятые папы Карлы. Карьер видела когданибудь? Самосвалы, шагающие экскаваторы?

– Только на картинках в Гипрошахте.

– А мы его копали. Вот этими руками, – я показал ей свои отнюдь не землекопские ладони без единой мозоли.

– Правда? – Было видно, что поверить мне она не может. Не был я похож на горнопроходчика.

– Нет, неправда, Ань. На самом деле мы занимались разведывательной деятельностью…

– Не хочешь говорить?

– Не хочу. Потом какнибудь.

Она замолчала, отвернувшись к окну, за которым неожиданно пошел снег. А я посмотрел на нее внимательнее, скользнув в будущее. И то, что я там увидел, меня удивило.

– Мне сейчас пора, Ань, – сказал я. – Давай завтра встретимся? В кино сходим?

– Давай! – мгновенно отозвалась Стрельцова. – А где?

– Я зайду за тобой часов в пять.

– Ты же не знаешь, где я живу?

– Знаю, Ань, знаю.

Я положил на столик червонец, что раза в два превышало стоимость счета.

– Пока.

– Пока, – отозвалась Нюрка и голос ее был весел.

Пока я бродил по городу, да трепался со Стрельцовой, уже подкрался вечер – пришла пора возвращаться домой и встречать маму.

Но я зря недооценил таланты бабки Вали – мама уже три часа была дома, пытаясь выглянуть во все окна одновременно. Соседка позвонила ей сразу после Марьванны, и, отпросившись на работе, мама понеслась домой.

Мы долго стояли в прихожей, просто обнявшись, не говоря друг другу ни слова, да и к чему слова, если их все равно будет недостаточно?

Потом был чай, домашнее печенье, что она успела напечь, пока я болтал со Стрельцовой, подарки – красивый свитер из альпаки (я сказал, что это монгольская овца) пришелся впору, а маленький кухонный телевизор Sharp вызвал целую бурю восторгов.

У нее все было по старому: работа, партийные собрания, где теперь они искали гласность и правду, дом. А о себе я почти ничего и не рассказал. Отсутствие фотографий объяснил режимностью объекта, а о работе сказал, что наша партия по достоинству оценила мои таланты и теперь я занят в большой государственной программе. Маме этих неуклюжих объяснений было достаточно, чтобы больше вопросов на подобные темы не возникало.

Поздним вечером “на минутку” заскочил шумный Захар, слопал остатки печенья и сообщил, что его отец ждет нас завтра в своей клинике.

– Как вы оба изменились, – сказала мама, когда он ушел. – Выросли. Когда я вас видела в прошлый раз, вы оба были мальчишками.

Она была не первой, сделавшей такое наблюдение.

Мы еще недолго поговорили, обсудили мой “монгольский” загар “брынзового” цвета – я так и не успел выбраться на солнце из офиса. Выяснилось, что присылал я ежемесячно четырестапятьсот рублей, которые она откладывала на сберкнижку и “скопила уже на три машины”, только машин в магазинах нету. Я посоветовал купить кооперативные однокомнатные квартиры, штуки тричетыре – сдавать их приезжающим в город студентам. Мама вооружилась счетами и древним “Феликсом” и принялась рассчитывать экономику своего будущего “бизнеса” – теперь в стране становилось модным “работать на себя”. А я пошел спать в свою старую кровать, от которой долго не мог отвыкнуть, а теперь уже не смогу привыкнуть.

Сергей Михайлович Майцев принял нас всё в том же кабинете, где мы уже были осенью восемьдесят третьего. Помещение блистало свежестью – совсем недавно был сделан ремонт, а стол и кресло остались теми же самыми.

– Ну, здравствуй, тезка! – Сергей Михайлович здорово раздобрел за прошедшее время. Но мало того, он обзавелся шкиперской бородкой и трубкой. И если бородка ему шла, то трубка отвратно воняла и освежитель воздуха, стоявший на столе, видимо, со своими функциями не справлялся.

Проследив за моим взглядом, Майцевстарший усмехнулся:

– Не обращай, это я курить бросаю. Ношу с собой как постоянное напоминание о том, какой мерзкой гадостью дышал двадцать лет. Стоит дома забыть – и тянет сигаретку высмолить, а пока она со мной – и желания нет. Чтото вроде овеществленной памяти.

Я слышал про разные способы отвыкания от этой привычки – от лузганья семечек до вымачивания сигарет в молоке и знал, что ни один из них не сработает, если курильщик сам не решил расстаться с сигаретой.

– У меня не так много времени, рассказывайте, что вы там надумали? – С места в карьер погнал разговор Сергей Михайлович.

Захар еще дома успел рассказать ему в основных чертах обо всем, чем мы занимались эти годы, и Майцевстарший, видимо, собирался обсудить какието проблемы, не видимые нами, но нам требовалось не обсуждение. Нам нужен был не совет, а он сам.

– Ну, понимаешь, пап, – начал Захар. – Мы ничего не успеваем делать. Я даже на курсы по таймменеджменту записывался – толку нет. Потому что элементарно не хватает рук, ног и голов.

– В Америке люди, что ли кончились?

– Нет, людей там полно. Просто только мы двое знаем о даре Серого. И если еще когото посвящать, то можно здорово промахнуться и облажаться – потом замаемся расхлебывать. А ты все знаешь, представительный, умный. Мы бы Изотова тоже взяли, но он старенький совсем.

– Вот как? – Сергей Михайлович поднялся со своего места и прошелся по кабинету. – И что же я стану там делать? Я ни в финансах, ни в политике ничего не понимаю. Если только за вашим душевным здоровьем следить? Но там квалифицированных психиатров не меньше, больше, скорее.

– В экономике у нас Захар разбирается получше иного министра, – вступил и я в разговор. – А вы нам нужны как представитель, как переговорщик. Вас же хрен проведешь? Вы же любую ложь на счет “раздва” вычислите? Самое нужное для нас на нынешнем этапе качество. Просто комуто придется встречаться со многими официальными лицами, до которых мы ни возрастом, ни фактурой пока еще не доросли. А между тем часто необходим именно такой человек – знающий обо мне, о будущем и в то же время достаточно самостоятельный. Станет ли разговаривать товарищ Лигачев с Захаром? Или со мной? Даже если нас представить миллиардерами? Вряд ли. Скорее, станет Егор Кузьмич искать того, кто стоит за спиной юнца, а никого не обнаружив, решит, что это его английская или израильская разведка на крепость пробует и потом можно пытаться до морковкина заговенья вытягивать его на серьезный разговор – толку не будет. Нужно было, наверное, вас еще тогда вытаскивать вместе с нами, но… всего не предусмотришь, даже с моим даром. Опыта и умения он не дает. Только знание о будущих событиях.

Майцевстарший повертел в руках свою трубку:

– Мда… Неожиданно. Вы предлагаете мне все бросить и ехать в неизвестность?

– Паап, не городи ерунды. Что бросить? Психов твоих? Они тебе благодарность никогда не выскажут. Ты здесь будешь сидеть или Иван Иваныч Иванов – им без разницы. Кабинет вот этот? Машеньку? Пенсию в сто рублей? Квартиру двухкомнатную площадью в пятьдесят квадратных метров? Что бросить?! Мы тебе весь мир предлагаем, жизнь, а не ее имитацию. Так что тебе бросить? Нечего. Бросать нечего – только приобретать. И нам ты поможешь здорово и сам чегото добьешься. Не вечно же тебе здесь сидеть? Подумай: через пару лет, когда здесь начнется сущий бардак, кому ты будешь нужен вместе со своей… – Я пнул друга в ногу под столом, и Захар оборвал свой монолог, поняв, что начал говорить чтото не совсем соответствующее моменту. Еще чутьчуть и Майцевстарший начал бы орать, что он не продается, что давал клятву Гиппократа, что он советский врач.

На самом деле нужно быть сущим идиотом, чтобы вот так заявить человеку, что он тридцать лет занимался черт те чем. И я понял еще отчетливее, что теперь, когда пришло время непосредственной работы с людьми, которые действительно чтото решают, мы с Захаром можем завалить весь план – просто потому что однажды скажем фразу не вовремя и не тому человеку.

– … в общем, папа, подумай – быть полезным для пяти десятков психопатов или для всех остальных сограждан, которые вскоре хлебнут лиха полной ложкой. Потом будешь локти кусать, но исправить ничего будет нельзя. И мы шишек набьем и сделаем хорошо, если половину из того, что сделать могли бы, и ты так и останешься провинциальным врачом. И даже те несколько публикаций в “Здоровье”, которыми ты так гордился, просто забудутся. Через пять лет уже никто о них не вспомнит. Думай. – Закончил свою сложную мысль мой друг.