Чтение онлайн

Именно на эту статью ссылался в марте 1902 года ташкентский купец первой гильдии Алиша Календарев в обращении к генерал-губернатору с просьбой разъяснить, распространяется ли на бухарских евреев, «принадлежащих к религиозному толку сефардим, допускающему многоженство», запрещение полигамии в русском законодательстве. Генерал-губернатор Иванов, признавая, что бухарские евреи всех категорий практикуют многоженство, вместе с тем считал, что русскоподданные бухарские евреи должны придерживаться моногамии подобно ашкеназским евреям [1361] . Он запросил на этот счет мнение Департамента духовных дел иностранных исповеданий. Его директор Александр Мосолов ответил, что многоженство у бухарских евреев не должно допускаться, «так как у русскоподданных евреев многоженство не допускается [имеется в виду запрет полигамии у ашкеназских евреев], что ясно выражено в пункте 3 статьи 1327 Свода законов, том XI, часть I… Что же касается ссылки просителя на статью 90… в виду установленного Талмудом правила, что закон государственный обязательный для всех, приведенное выше указание является одинаково обязательно для всех, без исключения евреев, русских подданных» [1362] .

Этот ответ стал причиной жалобы в 1905 году Календарева в Сенат. К ней он приложил справки от раввина Бухары и раввина грузинских евреев Тифлиса (ныне – Тбилиси). В справках подтверждалось, что евреи восточных общин практикуют многоженство. Тем не менее Сенат отказался пересматривать принятое решение. На основании данного сенатского заключения администрация в отдельных случаях даже начала привлекать бухарских евреев к суду по обвинению в многоженстве. Так, в 1913 году по этой статье был привлечен к суду житель Катта-Кургана Хаим Аронбаев. А в 1916 году Михаил, сын Алиши Календарева, тоже был привлечен к суду (по жалобе своей первой жены Битии и ее отца, Сулеймана Ибрагимова) – за то, что женился, не оформив развода с первой женой [1363] . Такие действия еще больше ограничивали ту внутреннюю судебную автономию бухарских евреев, о которой пойдет речь ниже.

Борьбе местной администрации с полигамией способствовали ашкеназские раввины Туркестана. В первую очередь моногамию пропагандировал Казарновский (Элиэзеров). Но свои усилия он мотивировал не лояльностью к властям и не принципом превосходства единобрачия, а стремлением предотвратить многочисленные скандалы, вытекавшие из конфликтов жен и их детей [1364] . Понимая, что коренным образом изменить ситуацию они не в силах, чиновники местной гражданской и судебной администрации не стремились выявлять и привлекать к судебной ответственности всех многоженцев среди бухарских евреев [1365] . Это можно было сделать – даже всего лишь используя имевшиеся у местных властей посемейные списки, но, за редким исключением, администраторы снисходительно смотрели на полигамию, поскольку видели в бухарских евреях мало отличавшихся от других коренных жителей туземцев. Неудивительно поэтому, что часть бухарских евреев и дальше продолжала практиковать двоеженство [1366] . В отличие от русских в Туркестане французы в Алжире обусловили предоставление евреям и мусульманам французского подданства полным отказом от следования религиозным законам в гражданском и семейном правах, в том числе и отказом от полигамии [1367] .

Вообще практика решения администрацией зависевших от нее вопросов религиозной жизни бухарских евреев в течение пятидесяти лет русского управления краем была неоднозначной. При попытках экстраполировать принятое в отношении ашкеназов репрессивное законодательство на бухарских евреев администрация сталкивалась с некоторыми юридическими трудностями, обусловленными их туземным статусом. Согласно законодательству, если в населенном пункте число домов евреев, имевших право на постоянное проживание, не превышало тридцати, им разрешалось открывать с согласия администрации не более одной молельни – молитвенного дома или молитвенной школы (бейт-мидраш, иврит). Если же число еврейских домов было больше тридцати, но не превышало восьмидесяти, администрация могла разрешить открыть дополнительно одну синагогу. При наличии в населенном пункте еще большего количества евреев-домовладельцев они имели право открывать с согласия администрации на каждые дополнительные тридцать домов по одному молитвенному дому (молитвенной школе) или по одной синагоге на каждые восемьдесят домов. В черте еврейской оседлости разрешения давал губернатор, за ее пределами – министр внутренних дел [1368] . Хотя Туркестанский край находился за пределами черты оседлости, бухарские евреи пользовались в нем большими правами, чем ашкеназские в западных областях империи. Учитывая эти права, чиновники администрации в первые несколько десятилетий русского управления краем, когда туркестанские генерал-губернаторы имели широкие полномочия, чаще всего положительно решали своей властью вопросы открытия синагог и молелен, так же как и вопросы открытия мечетей. Лишь в конце XIX века, с сокращением самостоятельности местной администрации, вопросы о синагогах, раввинах и духовных правлениях перешли в компетенцию Департамента духовных дел при Министерстве внутренних дел [1369] . И хотя такой переход затруднил открытие новых синагог и молелен бухарских евреев, вместе с тем он не привел к закрытию подобных учреждений в тех случаях, когда они не были официально зарегистрированы.

Во многих городах, где бухарские евреи проживали до русского завоевания, синагоги открыто или тайно существовали еще при мусульманской власти. Синагоги у бухарских евреев, так же как и у ашкеназских, были не только религиозными центрами, но и местами сосредоточения общинной жизни [1370] . Как указывалось выше, мусульманская власть часто не разрешала бухарским евреям перестраивать и ремонтировать синагоги. После русского завоевания старые синагоги продолжали действовать, для чего они, очевидно, были отремонтированы. Для открытия же новых синагог и молитвенных домов бухарские евреи обычно испрашивали разрешения местной администрации. О первом случае обращения бухарских евреев к русской власти с просьбой разрешить постройку и открытие новой синагоги рассказывалось в первой главе. Тогда, в 1870 году, «устроитель Туркестанского края» Кауфман рассматривал бухарских евреев дважды покоренного Самарканда в качестве союзников и поэтому они не встретили никаких затруднений с разрешением. Власти придерживались такой политики в течение всего периода управления Кауфмана краем (1868–1881). Так, бухарским евреям города Туркестана в 1875 году было разрешено открыть молитвенный дом. Спустя два года, в 1877-м, бухарские евреи получили разрешение перестроить обветшавший молитвенный дом и в Коканде. Открылся он лишь в 1892 году, но такая задержка произошла по вине самих бухарских евреев. В 1882 году администрация разрешила бухарским евреям открыть молитвенные дома в русской и азиатской частях Ташкента. В марте 1889 года бухарские евреи получили разрешение военного губернатора на открытие в азиатской части этого города еще одного молитвенного дома, который был пожертвован общине богатыми бухарскими евреями Пинхасом Абдурахмановым и Давидом Ильяжановым (отцом Юсуфа Давыдова). В 1893 году бухарским евреям Самарканда местная администрация разрешила устроить молитвенный дом в русской части города [1371] .

В то же время бухарские евреи часто открывали молитвенные дома и не спрашивая разрешения администрации: в селении Пейшамбе – в 1871 и 1878 годах, в городе Туркестане – в 1875-м, в городе Чимкенте – в 1904-м, в Коканде – в 1878 году (в доме Хаима Симхаева, на шестьдесят мест), в 1887-м (в доме Рафаэля Вадьяева, тоже на шестьдесят мест) и в самом начале XX века (в доме Натана Давыдова, на 130 мест). Когда администрация спустя несколько десятков лет после открытия молитвенного дома узнавала об этом, она его, как правило, уже не закрывала [1372] .

Терпимое отношение туркестанской администрации к бухарским евреям проявилось и в вопросе строительства шалашей во время праздника кущей (Суккот). Дело в том, что Министерство внутренних дел, ссылаясь на строительный устав, запрещавший возведение подобных пожароопасных сооружений, не разрешало евреям в черте оседлости строить традиционные шалаши [1373] . Тем не менее туркестанская администрация не препятствовала бухарским евреям в соблюдении этого обряда. Правда, архивные документы канцелярии туркестанского генерал-губернатора не содержат никакой релевантной переписки по данному поводу. Но сохранившаяся фотография, на которой запечатлены бухарские евреи, отмечающие этот праздник в шалаше (на иврите – сукка), а также факт посещения Лансделлом (сопровождаемым русским чиновником) в 1882 году одного из шалашей свидетельствуют, что указанного запрета в крае не было [1374] .

Попутно отмечу, что представители местной администрации нередко посещали кварталы бухарских евреев, где встречались с их калантарами, раввинами и купцами [1375] . Сюда они часто приводили и западных путешественников, живо интересующихся такими «экзотическими» евреями. Русские чиновники, а также предприниматели посещали и торжества бухарских евреев [1376] .

Местная администрация снисходительнее относилась к открытию бухарскими евреями синагог и молитвенных школ в туземных частях городов, чем в русских частях, куда бухарские евреи переселялись все время, и особенно с начала XX века. На упомянутую в пятой главе просьбу группы бухарских евреев в апреле 1916 года о разрешении открыть в русской части Самарканда молитвенную школу администрация ответила отказом, и поэтому в декабре того же года к ней с аналогичным прошением – о постройке синагоги на собственном участке земли – обратился самаркандский житель Юнатан (Йонатан) Муллокандов. Из материалов административной переписки видно, что вопрос об открытии синагоги был разрешен только после Февральской революции 1917 года [1377] .

Отрицательные ответы по некоторым общинно-религиозным вопросам были обусловлены, прежде всего, отрицательным отношением к бухарским евреям со стороны Военного министерства. Его позволения на принятие того или иного решения туркестанские генерал-губернаторы с конца XIX века просили в случае любого, даже самого мелкого вопроса, касавшегося евреев. Последний же генерал-губернатор, Куропаткин, – сам в 1898–1904 годах военный министр – вслед за своим предшественником насаждал в министерстве антиеврейскую атмосферу. Негативное отношение к бухарским евреям со стороны Военного министерства особенно ярко проявилось в решении вопроса их подсудности.

В сукке. Самарканд, начало 1870-х годов (Туркестанский альбом: часть этнографическая. Т. 1. Л. 81). Библиотека Конгресса США, Отдел эстампов и фотографий, LC-DIG-ppmsca-14470

Желая, подобно французам в Алжире, поменьше вмешиваться в традиционный уклад жизни мусульманского населения [1378] , русская власть после завоевания края сохранила, хотя и с некоторыми изменениями, у мусульман суды казиев (у узбеков и таджиков) на основе шариата и суды биев (у казахов, туркмен и киргизов) на основе адата. (Адат, или урф, – основанное на семейных и родовых обычаях право, восходящее к домусульманским социальным традициям, позже включившее некоторые элементы шариата.) В то же время все было не столь уж и однозначно. Так, исследовавший в течение пяти лет судебное право у казахов Туркестанского края офицер Григорий Загряжский подчеркивал, что распространенный у них суд биев опирается на традиционное право – зан – и тем отличается от суда на основе адата, испытавшего сильное воздействие шариата [1379] . C другой стороны, как показал Паоло Сартори, и шариатские суды в Средней Азии не следовали сугубо шариатским канонам, а включали элементы местных традиций, собственно адата [1380] .

Заинтересованные в распространении как на Северном Кавказе, так и в Туркестане судов на основе не шариата, а местных традиций, русские власти предпринимали усилия по кодификации адата и зана. С целью ослабления на территории края авторитета исламских институтов были отменены действовавшие здесь ранее юрисдикции кази-калянов Бухары, Самарканда, Хивы, Коканда и Ташкента. В 1886 году русская администрация заменила названия «казий» и «бий» на термин «народный судья» – чтобы у мусульманского населения не создавалось впечатления, что оно по-прежнему подсудно духовенству [1381] .