Чтение онлайн

Кроме этого, бухарские купцы опасались надолго оставлять свои дома, поскольку такая поездка в Россию, даже с коротким, месячным пребыванием в Оренбурге, занимала не менее полугода. Уезжая на такой срок, бухарский торговец, особенно еврей, в условиях коррумпированности местной власти и снисходительности к проявлениям религиозного фанатизма рисковал навсегда лишиться семьи. Согласно семейному преданию, именно это произошло во время длительного отъезда по торговым делам еврея Якова Самандара в первой четверти XIX века. В Бухаре его двое детей были похищены мусульманами и обращены в ислам, а жена умерла, не пережив утраты [92] .

Бухара отличалась в то время и чиновничьим произволом, примером которого служило поведение эмира. Как утверждает советский исследователь Средней Азии XIX века Нафтали (Нафтула) Халфин, ханы и чиновники могли беспрепятственно отбирать у торговцев их состояния [93] . Это утверждение заслуживает доверия, поскольку даже имущество видных бухарских сановников иногда переходило в эмирскую казну. Вернувшийся в 1874 году из Бухары Николай Стремоухов сообщил, что предыдущий кушбеги (премьер-министр) Абдул-Адир был казнен только из-за того, что эмир захотел прибрать к рукам его богатство [94] . Эмирский произвол выражался и в наложении на купцов единовременных поборов по какому-нибудь особому поводу. Так, в 1847 году высоким налогом общим размером 40 тыс. золотых тилля (около 160 тыс. российских серебряных рублей по курсу того времени) были неожиданно обложены все местные купцы, включая бухарских евреев [95] .

Краевед и русский офицер пограничной стражи Дмитрий Логофет, а также американский журналист Вильям Элрой Кёртис считали, что эмирские власти особенно часто захватывали имущество разбогатевших евреев [96] . Вряд ли этим грешили все эмиры, но вероятность такого произвола вынуждала бухарско-еврейских купцов скрывать рост своего благосостояния. Они старались не вкладывать деньги в домашнее имущество, одежду, предметы роскоши. Опасность в одночасье лишиться всего побуждала их вкладывать образовавшиеся свободные капиталы в новые торговые обороты и, в меньшей степени, в ростовщические операции. Ростовщичество не являлось самоцелью, поскольку хотя и было выгоднее торговли (очень перспективной в то время), но представляло гораздо больший риск – из-за опасности обвинений со стороны должников в преступлениях против исламской религии и из-за неравенства сторон в мусульманском суде. По этой причине ссуды бухарские евреи давали очень избирательно. По материалам майора Григория Генса, начальника Оренбургской пограничной комиссии в 1825–1844 годах, собиравшего сведения о жителях Средней Азии, и в том числе о бухарских евреях, последние ссужали значительными суммами индусов, кокандцев, бухарских узбеков и татар, а таджикам – за редким исключением – даже не хотели отпускать товар в долг. Генс пояснял это необязательностью таджиков в выплате ссуд [97] . И спустя несколько десятилетий Александр Хорошхин также указывал, что бухарские евреи ссужают индусов [98] . На самом деле это были не ссуды, а вклады. Принимавшие их индусы в Средней Азии издавна играли роль европейских банкиров, обеспечивая зажиточные слои бухарского населения стабильными доходами по процентам почти безо всякого риска и одновременно ссужая под большой процент всех, кто нуждался в кредите [99] . К этому вопросу мы вернемся в следующей главе, поскольку борьба русских властей против такой деятельности индусов чуть было не стала прецедентом для принятия мер против евреев.

Бухарские евреи опасались отправляться в Россию еще и потому, что до них доходили известия о существовавших там правовых ограничениях в отношении евреев. Однако, заподозрив, что мусульманские приказчики и компаньоны их обманывают, они попытались проверить слухи об этих ограничениях и выяснить, разрешат ли им русские власти въезжать в пределы империи. С этой целью бухарские евреи написали в 1802 году письмо евреям белорусского города Шклова, известного в то время в качестве еврейского духовного центра и крупного ярмарочного города. Вскоре те прислали полностью успокаивающий ответ [100] (в те годы Россия стояла только на пороге введения ограничительных законов в отношении евреев, и они пока наслаждались открывшимся перед ними правовым либерализмом, сменившим произвол магистратов, магнатов и шляхты Речи Посполитой, поделенной между европейскими империями). После этого ответа некоторые из бухарских евреев отважились отправиться в российские города для торговли.

Рост предпринимательской активности бухарских евреев вызывал большой интерес со стороны русской администрации. Отправляемому в 1810 и 1818 годах в Бухару и Хиву поручику царской армии Абдулнасыру Субханкулову среди прочих заданий предписывалось также собрать сведения об образе жизни и занятиях евреев [101] . Иногда сведения об их роли в региональной торговле содержали преувеличение, что видно из сообщения 1821 года в журнале «Сын Отечества»: «Жиды… занимаются торговлей и промыслами, которые все, по жидовскому обыкновению, последние захватили в свои руки» [102] . А редактор «Азиатского вестника» Григорий Спасский в 1825 году написал, что «бухарцы, так и жиды, кроме России, ездят для торговли в Кашгар и другие соседние страны» [103] . Спустя год в «Азиатском вестнике» сообщалось, что бухарские купцы – мусульмане и евреи привозят в Россию из «Сарсаба» (вероятно, Шахрисябза) хлопок [104] .

Русские сведения о росте деловой активности бухарских евреев в России находят подтверждения и в западных источниках. Английский миссионер еврейского происхождения Джозеф Вольф, посетивший Среднюю Азию в 1832 и 1844 годах, писал, что бухарские евреи приезжают по торговым делам в сибирские города, а также в Оренбург и Нижний Новгород, в котором устраивалась крупнейшая в Европе Макарьевская ярмарка [105] .

Очевидно, бухарские евреи ездили по торговым делам и в Семипалатинск, расположенный на пути из Средней Азии в сибирские города. На это косвенно указывает факт постоянного присутствия там большого числа торговцев из Бухары и Ташкента, построивших в Семипалатинске две мечети еще в конце XVIII века [106] .

Вельяминов в упомянутом выше рапорте также писал, что бухарские евреи торгуют с Россией и ездят через Индию в Англию, Францию и Германию. Высказывая опасение, что русская политика в Средней Азии может натолкнуться на британское сопротивление, генерал-губернатор сожалел, что, в отличие от западных держав, в России администрация не собирает среди приезжающих бухарских евреев сведений о положении в ханствах. Затем он сообщал, что многие из них, «видевших пароходы, железные дороги и телеграфы, понимают всю пользу этих учреждений, говорят, что как они, так и сам бухарский хан (по общим отзывам, человек умный, но невежда) были бы готовы дать пятьдесят миллионов рублей серебром, чтобы Россия со своей стороны пожертвовала столько же для устройства железной дороги в Бухару». Эти данные о финансовых возможностях бухарских евреев, собранные, очевидно, с их слов, были сильно завышены, о чем догадывался и сам Вельяминов: «Положим, что эта цифра преувеличена, но половину они, во всяком случае, дадут. В случае недостатка в капитале его можно получить облигациями, которые, по словам тех же евреев и бухарцев, тогда будут иметь ценность в Средней Азии» [107] .

Привал каравана на ночлег (Туркестанский альбом: часть этнографическая. Т. 1. Л. 45). Библиотека Конгресса США, Отдел эстампов и фотографий, LC-DIG-ppmsca-14347

В свою очередь, бурное расширение торговли с Россией в первой трети XIX века не только привело к увеличению числа предпринимателей среди бухарских евреев, но и оказало существенное воздействие на их географическое расселение. Открывшиеся в это время коммерческие перспективы толкали наиболее предприимчивых из них к переселению из Бухары в Самарканд, Ташкент, Ходжент, Коканд и другие места. В некоторых из этих городов евреи проживали в XV веке, но затем мигрировали из-за продолжительных войн, погибли или были обращены в ислам. Некогда крупнейший в Мавераннахре, Самарканд к концу XVIII века выглядел совсем опустевшим. Во время пребывания там Ефремова, в 1770-х годах, длина окружности жилой части Самарканда не превышала двух с половиной километров, в то время как развалины старого города простирались почти на десять километров. Число жителей он оценил в 5 тыс. человек [108] . В этой связи вызывает доверие сообщение объездившего в 1812–1813 годах Бухарский эмират индийского путешественника Мир Иззет Уллы, что тигры и волки гуляют по лежащему в руинах Самарканду [109] . Вероятно, к этому времени город уже стал разрастаться, заселяясь анклавами, между которыми среди старых развалин встречались хищные звери.

По сведениям, полученным русским офицером немецкого происхождения Георгом Мейендорфом, в 1820 году в городе было только десять бухарско-еврейских домов [110] . В XIX веке, особенно начиная со второй его четверти, оценив большие потенциальные возможности Самарканда в торговле с Россией, бухарско-еврейские купцы и ремесленники стали переселяться в этот город, способствуя его экономическому оживлению. По оценке естествоиспытателя Александра Лемана, сделанной во время его путешествия в Самарканд, их численность здесь достигла в 1841 году 500 человек [111] .

Отражением экономической активности бухарских евреев в Самарканде стало создание их отдельного квартала Гузари Джюгутон (буквально «еврейский квартал»). Основа квартала была заложена покупкой первого большого участка земли 31 семейством в 1843 году [112] . Ясно, что квартал не мог вместить всех проживавших тогда в городе евреев. Поэтому в последующие годы евреи приобретали смежные с образованным кварталом участки земли. Такие покупки были сделаны в 1858 году старостой бухарских евреев Моше Калантаром [113] , в 1861 году – тринадцатью семьями [114] , в 1862-м – Ягудой Калантаром [115] . Размер участка, приобретенного в 1861 году, достигал полутора танапов (3750 кв. метров), а участка, приобретенного в 1862 году, – двух танапов (5 тыс. кв. метров)! Очевидно, последнее приобретение было сделано для перепродажи или строительства общественных зданий.

Старый участок бухарско-еврейского кладбища в Самарканде, 2001 (фото А. Кагановича)

Посланец из Тверии (Палестина) – раввин Моше бен Меир, побывавший в 1863 году в Бухаре, отмечал, что в Самарканде евреи проживают в 300 домах. Эта цифра попала затем в статьи Йосефа Иегуды Черного и Йосефа Эстампе [116] . Вряд ли она верна, поскольку даже в 1878 году их квартал насчитывал 191 дом согласно специально составленному списку [117] . Куда более достоверным статистическим источником на начало русского управления представляется составленный Моше Калантаром в 1873 году список из 168 домовладений [118] . Учитывая общепринятую оценку средней численности жителей одного дома для Средней Азии того времени в пять человек, еврейская община Самарканда должна была насчитывать 840 человек. Так, очевидно, и было, но только накануне русского завоевания в 1868 году, а к 1872-му – ее численность вместе с мигрантами возросла аж до 1582 человек, согласно точным данным чиновника Самаркандского областного статистического комитета Михаила Вирского [119] . Без всяких сомнений, разница в более чем 700 человек стала результатом спешной миграции евреев с территории, которая оставалась во владении бухарского эмира. Русский художник Василий Верещагин в 1867–1868 годах даже назвал эту миграцию бегством [120] . Уже в 1869 году, по свидетельству Василия (настоящее имя – Вильгельм-Фридрих) Радлова, немецкого востоковеда на русской службе, в Самарканде находилось свыше тысячи бухарских евреев [121] . Поэтому переданная в 1873 году Хорошхину информация, что бухарских евреев «полагают здесь до трехсот душ» [122] , представляется крайним занижением их реального числа.