Чтение онлайн

Л: У нас не та тематика.

Г: Не наша проблематика.

Л: Но там статья увидит свет!

Г. А нам до них и дела нет!

Л: Дела нет?

Г Дела нет

Л: Отчего ж?!!

Г: ФТП чем для вас нехорош?

Или, скажем, ЖТФ?

А Electronics Letters - блеф!

Л: Пожалуюсь я, право.

Г: Ну. это - ваше право.

Идите Вы, ... хоть до ЦК

Л: Там у меня своя рука!

Г: Там рука?

Л: Там рука! А чего ж?!

Г: ФТП чем для вас нехорош?

Или, скажем, ЖТФ?

А Electronics Letters - блеф!

Вместе: А Electronics Letters - блеф!

А Electronics Letters - блеф!

За исключением последнего пассажа с ЦК, составляющего необходимый в опере фантастический элемент, все остальное, насколько я помню, воспроизведено с протокольной точностью.

Как показывает список работ, в 1968 году мы опубликовали за границей 5 работ и одну представили на международную конференцию. Причины, по которым легко было "войти во вкус", понять несложно. Журнал " Физики и Техника Полупроводников" (ФТП) публиковал работы через 1.5 - 2 года после представления их в редакцию. В"Журнале Технической Физики" (ЖТФ) публикация занимала еще больше времени. Упомянутый же "Electoinics Letters" публиковал статьи через 2 недели после принятия их к печати. Кроме того, в ту пору относительной научной невинности XEROX'ы даже на Западе встречались далеко не везде. Чтобы получить оттиск понравившейся работы принято было посылать первому автору открытку с соответствующей просьбой. Это было одновременно и знаком внимания, и деликатной попыткой "завязать отношения". Так вот, если после публикации в ФТП приходили 2 открытки с просьбой об оттиске результат можно было считать превосходным. После публикации же в Electoinics Letters 10-15 открыток были результатом средним.

Повторяя про себя слова поэта: "В чаяньи славы и добра гляжу вперед я без боязни..", мы с приятелем все несли и несли статьи в иностранный отдел, а Г их все подписывал и подписывал. Но вот однажды, делая это в очередной раз, Г с особенной улыбкой сказал: " Ребята, может перерыв сделаете ?". " А что?", - непонятливо спросили мы. " Да, так", - неопределенно ответил Г.

Мы в очередной раз пропели на экспертной комиссии : "Мы это делаем из престижных и приоритетных соображе-е-е-ений!", и в очередной раз пришли к Г.

" Оставьте у меня работу на пару дней", - попросил Г.

Через пару дней нас вызвал к себе Очень Важный Господин, скажем NN, и, не успели мы войти, как он стал кричать. По правде сказать, я опешил. На меня в детстве кричала тетя, кричали воспитатели в детском саду, учителя в школе, вожатые в лагере, тренеры в секциях, командир и старшины на торпедном катере, заместители главного инженера на Кировском заводе...Я уж не говорю о милиционерах, криках в очередях за пивом и не за пивом, криках в телефонную трубку. Да и вообще, как сказал когда-то мой дядя, бывший летчик на торпедоносцах Северного флота, когда я попросил его и теток орать в кухне потише и не мешать мне готовиться к экзаменам: " Мы, евреи, люди южные, а потому - страстные. Я, например, не могу не кричать...". Но в Физтехе на меня не кричал никто. Да что я; - мой друг, - человек гораздо более находчивый и быстрее соображающий. стоял с раскрытым ртом. NN продолжал орать, что два каких-то младших научных сотрудника ( эти слова он произносил примерно с такими же интонациями, с какими женщины произносят слово "вошь" ) опубликовали 40% *) всех работ, напечатанных за границей сотрудниками ООФА**) . Что он, NN, этого не потерпит, и вообще, что мы о себе думаем.

Мы робко попытались пропеть спасительное: " Мы это делаем из престижных и приоритетных соображе-е-е-ений!" но NN громовым голосом заявил, что он еще разберется, на чью мельницу мы льем и собираемся лить, и властным жестом отослал нас вон.

Мы вышли, как оплеванные, и стали ждать. Дня через два я с утра поехал к другу домой писать статью. Потом мы через Сосновку прошли к Физтеху и вошли в главное здание. Висел некролог с портретом NN и обычными казенными соболезнованиями.

Мы переглянулись. Помолчали. Потом друг мой, человек очень деликатный, мягкий и воспитанный, жестко сказал: "Ушел от нас, не разобравшись, почему два научных сотрудника публиковали работы в Electoinics Letters, доктор наук.......NN". И больше мы к этой теме не возвращались.

В следующем году у нас за границей была опубликована всего одна работа.

– -----------------------------------------------------------------------------------------------------------

*) Напомню, что речь шла о пяти работах за год.

**) ООФА - Отделение Общей Физики и Астрономии - одно из Отделений Академии наук с общим числом сотрудников в несколько тысяч человек

Мюнхенский аспирант

Профессор Янаи приехал в Физтех на 4 дня. Принимать его велено было приятелю моему и мне. И не потому, к сожалению, что мы пользовались особенным доверием начальства: Профессор Янаи занимался эффектом, к которому в Физтехе тогда имели отношение только мы, и сам заявил о желании с нами встретиться.

Нам дали от Академии наук машину с молчаливым шофером, и мы поехали показывать профессору город. Выехав на набережную перед Литейным мостом, мы проехали мимо Военно-Медицинской Академии, переехали на Петроградскую, полюбовались "Авророй" и зданием Нахимовского Училища, постояли перед манчжурскими сфинксами и домиком Петра, отдали должное виду через Неву на "лучшую в мире из оград", Марсово поле, и.т.д., и.т.д. Переехав через Неву по мосту Лейтенанта Шмидта, мы повернули направо и направились к Новой Голландии. Я, насколько позволял мой жалкий английский, соловьем разливался насчет "В гранит оделася Нева..." Вдруг машина неожиданно затормозила и шофер тихо, но очень веско произнес:

" Скажите ему, что отсюда "Аврора" дала залп по Зимнему Дворцу ". От неожиданности весь мой пиджин-инглиш вылетел из головы, и...я замолчал.

"В чем дело ?, - спросил профессор Янаи, -что случилось?". И я, запинаясь и мыча, пролепетал, что, дескать "этот джентльмен просит меня сказать Вам, что тот линейный корабль, "Аврора", который......". Как мог, я растолковал, что именно произошло на этом месте 57 лет назад. И вдруг профессор Янаи произнес фразу, смысл которой я не сразу понял: " Я все понимаю. Я был аспирантом в Мюнхене в 1944 году." Мы поехали дальше, и некоторое время тихий ангел осенял автомобиль крылами...

На следующий день с утра и до обеда мы судачили на научные темы, а затем профессор Янаи внес, на первый взгляд, вполне логичное предложение: после обеда пойти в Эрмитаж, а дискуссию продолжить вечером у него в номере. Мы замялись, ясно представляя себе будущие объяснения в известном отделе и, в то же время не находя сразу благовидного предлога для отказа. Произошла неловкая пауза, прервал которую Янаи: " Я все понимаю, - сказал он, - я был аспирантом в Мюнхене в 1944 году."

При ближайшем знакомстве пожилой ( даже по сегодняшним моим понятиям) японский профессор оказался на редкость обаятельным человеком с замечательным чувством юмора, склонностью пошутить самому и порадоваться чужой шутке. На третий день, когда мы не торопясь брели к Физтеху из столовой Дома Ученых в Лесном, я спросил:

"Профессор Янаи, Вы - строгий преподаватель? Часто у Вас студенты получают двойки?".

"О, нет, - с видимым сожалением ответил профессор, - я не ставлю двоек. И студенты злоупотребляют моей добротой. А Вы, - обратился Янаи к моему приятелю, - Вы строго экзаменуете студентов?".

" Да,- с молодой пылкостью и видимой гордостью ответил мой друг, - я стараюсь, чтобы студенты хорошо усвоили мой курс!".

" А что Вы делаете, если студенты отвечают плохо?" "

"Я обычно сбиваю их на пол и топчу ногами", - без тени улыбки ответил наш спутник.

" Я все понимаю. Я был аспирантом в Мюнхене ...", - привычно начал Янаи, и осекся, глядя на добродушное и приветливое лицо собеседника и на его отнюдь не излучающую угрозу уютную и приятно полную фигуру.

И мы трое - 70-летний японский профессор и два русских младших научных сотрудника захохотали так, как редко смеешься вместе даже с близким другом.

Поруганная вера

Немца, как и положено, встречали в Пулково-2 с куском картона, на котором крупными буквами написаны были его имя и фамилия. Немец вышел к встречающим с рюкзаком за плечами, чемоданом в левой руке и книгой - в правой. Пожимая руки, он каждому доверчиво протягивал книгу и проникновенно говорил: " Моя Библия ". Именно так он именовал английское издание книги двух блестящих физтеховских теоретиков, Шкловского и Эфроса " Электронные свойства легированных полупроводников ". "Счастлив познакомиться с людьми, работающими рядом с этими замечательными физиками", - заявил энтузиаст. "Работавшими", - поправил кто-то из встречавших. "Все равно !,- воскликнул прозелит, - эта книга - моя библия. А ваш институт- моя Мекка. У вас в Иоффе работают лучшие теоретики и экспериментаторы мира !". Хотя у встречавших была своя точка зрения на затронутую тему, - возражать никто не стал.