Чтение онлайн

22. Лучший из всех возможных миров.

– Ты веришь, – спросил Кандид, – что люди всегда убивали друг друга, как сейчас, что они всегда были лжецами, обманщиками, изменниками, неблагодарными, разбойниками, идиотами, ворами, негодяями, жадинами, пьяницами, скрягами, завистниками, амбициозными, кровожадными, клеветниками, развратниками, фанатиками, лицемерами и дураками? – А ты веришь, – спросил Мартин, – что ястреб при встрече всегда съедает голубя? – Да, без сомнения, – сказал Кандид. – Ну, тогда, – сказал Мартин, – если ястреб всегда обладал неизменным характером, почему ты вообразил, что человек мог изменить свой? – Вольтер, «Кандид» –

Есть два литературных произведения, о которых было бы интересно и поучительно упомянуть здесь. Первое это «Кандид» – сатирический ответ Вольтера на оптимистическое утверждение Готтфрида Лейбница, что «всё к лучшему в этом лучшем из всех возможных миров». Это утверждение в действительности было решением псевдо-философской линии исследования, названной «Тэодицея», призванной облегчить наш духовный диссонанс примирением нашей внутренней веры в любовь Бога с внешней реальностью страдания и зла. «Теодицея» это некорректное философское исследование, поскольку оно изначально предполагает всемогущество, всеведение, благодетельного Бога, и стремится примирить зло с этими тремя изначальными установками. В том же самом смысле вся философия — это псевдо-философия, и вся наука это псевдо-наука, поскольку первичным условием самого их существования они принимают воображаемую реальность царства сна за реальную реальность, и возводят свои системы знаний на этом необоснованном основании. Кандид, как и Будда, вырос в привилегированной изоляции, отгороженный от уродства мира, и однажды, как и Будда, вышел и сам обнаружил его, что стало опустошительным для его взрощенного мировоззрения. И Кандид, и Будда, затем проходят через страдания и тяжёлые испытания из-за неправильных взглядов, и оба в конечном итоге находят свои соответственные срединные пути. Кандид вырос в вере, что всё есть часть божественного плана, и что всё происходит к лучшему, понимаем мы это или нет. Толковать любое зло или страдание как-то иначе, значит просто проявлять незнание того факта, что у Бога грандиозный план, о котором не нам судить. Главная тема «Кандида» это сатирическое высмеивание такого абсолютного оптимизма путём вывода его из школьной теории, подвергнув практическим тяготам совсем не лучшего мира. История проводит своих персонажей через все природные и человеческие ужасы и все виды страдания, чтобы подвергнуть этот оптимизм проверке, и их философия терпит полный крах. В конце даже доктор Панглосс, философ-оптимист, хотя и по-прежнему утверждает, что всё к лучшему, соглашается, что с трудом в это верит. Вот слова ещё не подвергнутого проверке д-ра Панглосса, профессора метафизико-теолого-космонигологии:

– Можно доказать, – сказал он, – что ничто не может быть иначе, чем так, как оно есть: ведь всё бытие создано ради некоей цели, и эта цель обязательно должна быть лучшей. Вот смотрите, нос имеет такую форму, чтобы носить очки, таким образом, у нас есть очки. Ноги, очевидно, созданы для чулок, и мы носим чулки. Камни созданы, чтобы их обтёсывать и строить из них замки, поэтому у моего господина великолепный замок – у величайшего барона провинции должно быть самое лучшее жильё. Свиньи созданы для того, чтобы их есть, поэтому мы круглый год едим свинину. Следовательно, те, кто утверждает, что всё хорошо, говорят глупости – нужно было сказать, что всё к лучшему.

Если закрыть глаза на интеллектуальное блядство этой речи, и несмотря на ошибочность рассуждения, посредством которого был достигнут результат, философия преподавателя Кандида, д-ра Панглосса, в конечном счёте, верна. Если мы алгебраически сократим это уравнение, вычеркнув равные противоположные суждения – хорошее с одной стороны и плохое с другой, например – останется свободное от эго и очищающее

духовный вкус высказывание: что бы ни происходило, оно должно быть лучшим из того, что могло произойти, потому что это то, что происходит. В конце концов, у нас есть единственный критерий, посредством которого можно определить, что лучше всего: это то, что происходит. Или, как кратко выразился Александр Поуп, «То, что есть – правильно». Океан не может нарушить идею океана. Если существует конфликт между идеей и действительностью, значит, идея ошибочна. Океан не может быть ошибочным, поскольку то, что он делает, это то, что есть. Цунами, стирающая с лица земли деревни, не хороша и не плоха, не правильна и не неправильна, она просто есть. Наша цель не там, куда мы идём, она там, где мы есть. Это ясный, естественный неэгоистический взгляд. Где та часть океана, которой не нравится цунами, стирающее целые города? Где та думающая часть океана, в которой интерпретируются действия, и соответственно подгоняется или видоизменяется будущее поведение? Где производятся планирование или составление расписаний? Где океан хранит свои воспоминания, знания, мнения и верования? Где тот чувствующий орган, которым он ощущает своё величие, мощь и красоту? Где он чувствует гордость и стыд? Где он боится того времени, когда его больше не будет? Где океан хранит свои надежды и амбиции? Свои сожаления и опасения? Какая его часть замышляет против одного человеческого предприятия и благоволит другому? Как океан судит? Как он знает, что правильно, а что нет? Не найдя ответов на эти вопросы, должны ли мы сделать вывод, что океан — это неживая, безжизненная вещь, не обладающая разумом? Очевидно, нет. Океан — это полная жизни динамическая система чистого разума. Он выполняет операции неисчислимой сложности каждую секунду ежедневно, по всему миру, от одного края земного времени до другого, никогда ни на йоту не отклоняясь от совершенства. Этот чистый разум находится везде – от субатомных частиц до галактик, за пределами и в промежутках. В каждом насекомом, в каждом человеке, в каждой мысли, в каждом дуновении ветра, в каждом теле на этой планете, в каждой пылинке и былинке, в каждой капельке росы и каждом мгновении времени. «Я знаю, что каждая травинка не меньше, чем работа всех звёзд», писал Уитмен. «Я открыл секрет моря, медитируя над каплей росы», писал Джибран. Океан — это лишь бесконечно малая часть бесконечной системы, в которой мы являемся тоже бесконечно малой частью, хотя нет частей меньше или больше. Нет отдельных частей, каждая часть содержит в себе тотальность. Океан — это единая вещь – быть частью океана, значит быть океаном. Тат твам аси. То есть ты. И это тоже является свободной от эго перспективой интегрированного состояния. Вселенная это чистый разум – абсолютный, непогрешимый, совершенный. Так в чём же разница между океаном, звёздами, субатомным миром и вами? Эго. Одетые в эго существа – единственные во вселенной, способные на несовершенство. Мы одни в своём отделённом состоянии способны на всё то, на что не способна вселенная: ошибки, недомыслие, эмоциональность, тупость, оценка, любовь, ненависть, исследование, страх, чувство собственной важности, смысл, искусство, геноцид, и длинный список других качеств, включая, самое важное для наших целей – стремление. Мы можем устремиться за пределы нас самих, за пределы отделённой самости, и превзойти свою собственную природу. Мы можем снять с себя само-ограничивающие программы и снова влиться в соединённое состояние, от которого нас искусственно отделяет эго. В конечном счёте, конечно, эгоистическое человечество является подсистемой точно так же, как океан, звёзды, трава, и то, что кажется ошибкой изнутри, снаружи являет собой совершенство. Мы совершенны в своём несовершенстве, наши пороки заложены изначально. Когда мы перестанем эгоистически настаивать на суждениях о действиях, намерениях, мыслях и чувствах, как правильных и неправильных, хороших или плохих, позитивных или негативных, мы увидим, что единственным критерием, по которому можно о чём-либо судить, является то, происходит это или нет. Еретик прав, совершая ересь, если он это делает, а разъярённая толпа права, сжигая его на костре, если она это делает. Нет правильного и неправильного, добра или зла, только есть или нет. Что бы ни было – правильно. Всё к лучшему в этом лучшем из всех возможных миров.

***

Ещё одно литературное произведение, о котором хотелось бы упомянуть здесь, это «1984 год», где разница между верой и парадигмой освещается аксиомой главного героя Уинстона Смита: «Свобода — это свобода сказать, что два плюс два равно четырём. Если это разрешено, всё остальное последует». Позже, во время курса по де/репрограммированию в министерстве Любви, Уинстон узнал, что разрешённое может быть запрещено, и два плюс два на самом деле равно пяти, или трём, или как будет угодно партии. Но благодетелям-мучителям Уинстона было недостаточно сделать эту маленькую перенастройку в его системе убеждений. Даже последний лоскутик его самости, самая истинная истина в сердце его сердец, которую, он был убеждён, у него никогда не смогут отнять – его любовь к Джулии – может быть, как он узнал в комнате 101, сорвана с него за пару минут, как и любая другая вера. Так был убит Будда Уинстона Смита. За исключением субъективного «Я Есть» всё знание — это вера, а все веры всего лишь бижутерия, которую можно сорвать и выбросить в сточную канаву, так как это лишь дешёвые безделушки. Не мы имеем убеждения, они имеют нас. Два плюс два равно четырём верно в точности так же, как и два плюс два равно пяти. Самая истинная истина, которую мы храним в сердце наших сердец, верна не больше, чем правда, которую мы говорим детям и гаишникам. Два плюс два равно ровно столько, сколько мы пожелаем. Именно это О'Брайен, спасительмучитель Уинстона Смита, называет коллективным солипсизмом, или его противоположностью.

– Но как вы можете контролировать материю? – выпалил Уинстон. – Вы даже не можете контролировать погоду, или закон гравитации. А есть болезни, боль, смерть... О'Брайен остановил его движением руки. – Мы контролируем материю, так как мы контролируем ум. Реальность находится внутри черепа. Шаг за шагом ты усвоишь это, Уинстон. Нет ничего, что мы не могли бы сделать. Невидимость, левитация – всё. Я мог бы взлететь с этого пола как мыльный пузырь, если б захотел. Я не хочу этого, потому что этого не хочет партия. Ты должен избавиться от этих идей столетней давности о законах природы. Законы природы создаём мы.

Истина в том, что нет истинной веры, и сказать, что любая вера истинна, значит открыть шлюзы, и сказать, что все веры истинны. Ни одна ложь не больше и не меньше истинна, чем другая. Когда мы осознанны в царстве сна, такие ограничения не применимы, и даже «два плюс два равно четырём» это просто ещё одна вера. Что угодно плюс что угодно равняется чему угодно. Два плюс два равно столько, сколько мы скажем. Эта сумма может быть разной для разных людей в разное время по разным причинам. В неосознанном царстве сна ваши два плюс два будут равняться семи, а мои одному. Наверное, те, кто верит, что 2+2=5, будут ненавидеть тех, кто верит, что 2+2=3, и они будут столетиями воевать. А может, они едва будут знать друг о друге, или может, они объединятся против приверженцев 2+2=7. Сейчас мир принадлежит тем, кто верит в 2+2=4, но «1984» помогает нам увидеть, что ситуация может измениться. Такова жизнь в неосознанном царстве сна, где истина произвольна, а реальность лишь безнадёжная фантазия.

23. Тренога иллюзии.

Его ум скользнул в подобный лабиринту мир двоемыслия. Знать и не знать, осознавать совершенную истинность, говоря при этом тщательно сконструированную ложь, удерживать одновременно два взаимно нейтрализующиеся мнения, зная, что они противоречат друг другу и веря в них оба, использовать логику против логики... забывать то, что необходимо забыть, затем вытащить это обратно в память в нужный момент, и тут же снова забыть, а самое главное, применять тот же процесс к самому процессу. Это было тончайшим умением – осознанно стимулировать неосознанность, и потом, вновь стать неосознанным к акту гипноза, только что тобой совершённому. Даже чтобы понять термин «двоемыслие» необходимо задействовать двоемыслие.

– Джордж Оруэлл, «1984 год» –

Сегодня был последний день Боба в Мексике. Он появился перед моим столом и мельком взглянул на предварительный экземпляр своей книги, лежащий в одной из стопок, но не спросил, просматривал ли я её. Вообще-то, я просматривал, но не долго. Мне не нужно много времени, чтобы определить и оценить эго в людях или в их трудах. Я могу легко и уверенно за десять минут (за восемь, если не нужно будет аккуратно складывать) разделить сотню книг «новой мысли» на стопку негодных и стопку для дальнейшего просмотра, а потом просеять стопку для дальнейшего просмотра ещё за пару минут, что оставит мне вероятно, две или три книги, с которыми мне захочется провести ещё минутку, и из них одна, а может, и ни одной, окажется действительно стоящей. Я упоминал в первой книге, что при первой встрече с человеком я могу очень быстро, за пару слов, определить, в какой части духовной местности он находится в данный момент. Так оно и есть. Эту способность – быстро делать точные суждения, особенно о печатном материале – я развил в себе ещё в начале своего процесса, поэтому я упоминаю об этом здесь: любой человек с хорошим теоретическим пониманием просветления может это сделать. Я находил это очень ценным инструментом. Это оберегало меня от потерь времени и энергии на отношение к книгам и их авторам с уважением, которым они пользуются у тех, чьё уважение я не уважал. Воплощение было так же полезным – способность просить, получать и распознавать, что мне нужно и когда нужно. Благодаря этим двум зарождающимся талантам я мог получать, что мне надо, не потерявшись в горах книг, учений, групп, философий, соревнующихся за моё внимание. К книге Боба я приложил б'oльшие чем обычно усилия по оценке и конструктивной критике. Вначале я взял маркер и стал отмечать фразы и утверждения, показавшиеся мне особенно неудачными, которые он мог бы захотеть исправить, пересмотреть или перефразировать, но как только я просмотрел несколько страниц, мной овладело ощущение бесполезности этого занятия. Я потратил ещё пару минут, быстро просмотрев остаток книги, и отложил её. Это было по сути переделкой всё тех же старых гуру и учений, всё те же старые банальности. Избыток сердца, души, невозмутимости и безмятежности, избыток покоя и сострадания, любви и красоты, но ни одной острой или направленной мысли. Просто стандартный нью-эйджевский лепет – мягкая, слащавая книга. Другими словами, я понял, что Боб просто хочет быть учителем. Он вложил своё время, научился говорить, и теперь хочет перейти на следующий уровень. Его книга, возможно, будет популярной и катапультирует его в ряды успешных и уважаемых духовных авторов/учителей. В ней есть все нужные элементы. Она мягкая, пушистая и тёплая. В ней нет никаких требований к читателю, кроме рекомендаций выполнять обычные техники и практики – медитацию, ведение дневника, наблюдение и т.д. Она убеждает читателя, что он может достигнуть подлинного освобождения в одно мгновенье, просто осознав или отпустив что-то, или что-то вроде того. Не требуется реальных изменений, ни самоотречения, ни жертвоприношения, ничего трудного, или взыскательного, или даже неудобного. Она сулит весь мир и несёт в себе прелестную мораль: Мы есть любовь. Короче говоря, стандартный противень с пирожным, которое можно иметь, одновременно съев его. Конечно, здесь работают силы рынка, и ты должен дать людям то, чего они хотят, если хочешь, чтобы они хотели тебя. Так было не всегда, со всем этим непристойным потворствованием мнению и соревнованием с манерами соперников и подражателей. Виной тому Гуттенберг с его печатным прессом и Аль Гор с его интернетом. Католики, например, держали монополию во многих частях мира, и их хватка была столь сильна, что они могли под именем подавления ереси мучить и убивать своих же приверженцев. Нынче же, в нашем климате информационных альтернатив, они едва ли могут применить подавление ереси к педерастии с мальчиками. Как пало былое могущество. Боб попросил меня обсудить с ним его книгу пункт за пунктом, чтобы составить подробный отчёт, что я считаю её достоинствами, а что недостатками. Когда он говорил, это звучало разумно, но нельзя обойти тот факт, что Боб сам не прошёл через тот переход, о котором он пишет. Лиза прошла через него, или проходит, и он выглядит не так, как рисует Боб – это не красивые картинки о том, что любовь — это наша истинная природа, и всё, что нам нужно сделать, это быть в тишине, отпустить что-то негативное, принять что-то позитивное, чтобы что-то внутри нас стало... чем-то. Боб хочет вернуть людям просветление. Да, он использует слово просветление, хотя по большей части описывает тихую задумчивость, или умеренный транс, или ступор с улыбкой на лице, и самое большее, что он

имеет в виду, это поверхностный, неразвитый человек-взрослый. Он думает, что просветление несправедливо отняли у людей, и создали эксклюзивную епархию, ээ, просветлённых. Он видит в этом несправедливость и ищет исцеления, действуя как самозванный духовный Робин Гуд, который крадёт его у элиты и возвращает обратно нечестно обделённым. Он хочет принести просветление вниз с вершин гор в долину, где каждый может наслаждаться им. Духовный социализм. Просветление, о котором говорит и пишет Боб, имеет обычные, повседневные качества. Он приводит список мифов и недоразумений о просветлении, которые служат, чтобы исключить всё, что могло бы придать ему вид иной, чем небольшое, заурядное прозрение. Его книга — это «кто есть кто» из духовных авторов и учителей, исповедующих те же или похожие взгляды, о том, что быть пробуждённым, просветлённым и счастливым это всё одно и то же, и что никто не может найти эти вещи потому, что ищет, но великий парадокс состоит в том, что чтобы найти то, что мы ищем, мы должны перестать искать. Что-то типа того. И возможно, это верно. Если кто-то ищет удовлетворённости, тогда кажется неплохой идеей, по крайней мере, на первый взгляд, сказать ему перестать быть неудовлетворённым, что его проблема не в том, что у него нет того, чего он хочет, но в том, что он хочет того, чего у него нет, и что как только он перестанет хотеть этого, ему перестанет этого не хватать. Всё бы ничего, если бы разговор шёл только об удовлетворённости и счастье, но они – я имею в виду ряд авторов и учителей, которые своим житием и репутацией поддерживают эту линию тюремной ортодоксии – продолжают говорить о просветлении, пробуждении, природе Будды и истине. В этом нет ничего нового и удивительного. Это стандартная процедура защищающегося невежества, просто ещё один день в офисе для Майи. Как удержать людей в тюрьме без замков? Сохранять их удовлетворённость. Легко и просто. По-ихнему проблема духовных искателей состоит в том, что они думают, что должны забраться на вершину горы, где, по их предположению, обитают такие высшие индивидуальности, как Будда и Иисус, но у искателей плохо это получается, что является безопасным способом интерпретировать абсолютный провал. Вместо того, чтобы пересмотреть свои идеи насчёт Иисуса, Будды и вершины горы, Боб со своей закалкой духовного поставщика решений пытается устранить проблему путём смены ярлыков. Теперь долина становится вершиной горы, и все будут просветлены, если пойдут за ним. Новая цель находится прямо здесь и прямо сейчас, нужно только её осознать. Вуаля! Абсолютный провал теперь абсолютный успех. Мир — это война. Плен это свобода. Невежество — это знание. Спящий это пробуждённый. Это так по-оруэллски, так беззастенчиво, хотя и тонко, настолько изящно олицетворяет самообман, на который способен основанный на страхе ум, что вызывает во мне сильное чувство восхищения и уважения перед Майей. Я говорю это без тени иронии: мне кажется, что нет ничего более прекрасного, очаровательного и заслуживающего восхищения, чем Майя – архитектор иллюзии, разум страха. Наш возлюбленный Большой Брат.

***

Боб хотел поговорить, но было время выгуливать Майю, и я пригласил его пойти вместе. Моё колено ещё требовало помощи в подобных прогулках по холмам, поэтому я взял с собой трость, метатель мячей для Майи, бутылку воды, и мы отправились. В начале романа «1984 год» главный герой Уинстон Смит сидит в кафетерии и наблюдает за различными типами личностей вокруг него. Они были разные, но имели одну общую черту: все они умудрялись верить в то, что для Уинстона было невероятным. Один верил благодаря чистой глупости, другой благодаря фанатизму, а третий, самый умный, с помощью сложных ментальных ухищрений двоемыслия. А между ними сидел бедный, безнадёжно здравомыслящий Уинстон, который знал, что два плюс два равно четырём, но который был окружён людьми, которые знали с большей уверенностью, что два плюс два равно пяти. Все они жили в мире, где тебя замучают и убьют за веру – даже самую сокровенную – что два плюс два равно четырём. Верить в ложь было абсолютно необходимым для их выживания, и фатальным недостатком Уинстона было то, что он не мог этого сделать. Боб уникальным образом сочетает в себе все три типа: глупость, то есть защищающееся невежество, фанатизм, то есть эмоциональное усиление невежества, и ум, способный на требующие усилий ментальные