Чтение онлайн

***

Следующую часть вечера должны были провести Лиза и Николь. Они вернули себе шкатулку и бриллиант и попросили всех сесть и замолчать. Они вывели Мелиссу вперёд и сказали несколько тёплых слов о Брэтт, которые заставили всех вытирать слёзы, а затем преподнесли бриллиант Мелиссе. У них всё получилось хорошо. Мелисса тоже молодец. Она взяла шкатулку и долго и трогательно изучала её в тишине. Затем она поблагодарила всех и немного рассказала о своей матери, что она не знала ту Брэтт, которую знали мы все, но что хотела бы знать. – Любимым фильмом мамы был «Гарольд и Мод», – сказала она, – и я подумала, что наверное, я должна, приняв сегодня этот бриллиант, пойти прямиком на тот пирс и выкинуть его в воду, как сделала Мод с кольцом, которое ей подарил Гарольд, и я бы сказала: «Так я буду всегда знать, где он», как сказала Мод. Мне показалось так поступить будет правильно, но подумав ещё немного, я решила, что совсем не понимаю этого, я не понимаю, почему Мод выкинула подарок Гарольда, и если бы я так поступила сейчас, это было бы фальшивым, только ради шоу, поэтому я не буду так поступать. Я оставлю его у себя и попытаюсь понять свою мать с той стороны, с какой вы все её знали, и если у меня когда-нибудь это получится, тогда, может быть, я пойму, почему Мод выкинула то кольцо, и может быть, тогда я приду сюда, даже если буду уже совсем старой, и брошу алмаз в воду, и скажу маме: «Так я буду всегда знать, где ты», и буду знать, что это значит. Я думаю, что это будет значить, что я почтила её, попыталась понять её, и не просто выкинула, чтобы это выглядело так, как будто я поняла что-то, не поняв, или как будто я просто хотела избавиться от неё. Не знаю, есть ли какой-нибудь смысл в этом. Надеюсь, вы все меня понимаете. Спасибо за этот подарок, за то, что пришли сюда, и за то, что знали мою мать так, как не знала её я.

***

Лиза и я пошли проводить Мелиссу назад в дом и сказать ей спокойной ночи. Мы попрощались и ушли. Лиза направилась обратно к озеру. Я направился к машине. – Куда это вы? – спросила она. – Пора уходить, – сказал я. – Уходить? Но у людей ещё много вопросов. Вы всех взволновали. Они стоят, переговариваются и ждут, когда вы вернётесь. Они о многом хотят вас спросить. Я остановился и повернулся к ней. – О чём же? – спросил я её. – Например, какой достойный вопрос они могут мне задать? – Почему вы спрашиваете меня? Я не знаю. – Зная то, что вы знаете, какой информации им не хватает, чтобы совершить путешествие из отрицания в осознанность? Какой ответ есть у вас или у меня, который им стоило бы услышать? Она выглядела озадаченно. – Не знаю, – повторила она. – Уже пора перестать так говорить. Она напряглась. В трудных ситуациях она молчит, что усложняет мне задачу, значит, я должен говорить твёрже.

– Наши с вами отношения почти закончены, – сказал я. – Несколько часов дороги, и всё. Она немного расслабилась. – Но мы могли бы... – Разве? Вы всё лето просидели со мной за письменным столом. Вы видели, чтобы я разговаривал с кемнибудь по телефону, или переписывался по электронной почте? Вы видели приходящие письма, я когданибудь отвечал на них? – Нет, но... – Какие-либо признаки семьи, друзей, людей в моей жизни? – Нет. – Вы думаете, что я скрываю от вас эту часть моей жизни? – Нет, думаю, нет, но... – Я не инструктор жизни, не гуру, не суррогатный отец. У меня нет человеческих отношений. Каждый человек это остров, целиком сам по себе. Если бы у меня был кобель, я назвал бы его Уилсон. Я знаю, где я. – Но я думала... – Я сослужу вам плохую службу, оставшись в вашем распоряжении. А также тем людям возле озера. Это соло. Если тонущий человек хватается за меня, я делаю ему одолжение, ударив его по лицу. Она опечалилась. – Вы сирота, – сказал я ей. – Даже если ваши родители были бы живы, вы сирота. К этому вам нужно привыкнуть. Если вы напишете мне письмо через несколько лет, я с нетерпением его прочту. Надеюсь, там будет сказано, что вы поняли, что я вам сейчас говорю, что вы продолжаете развиваться в зрелого и постоянно прогрессирующего взрослого человека, и в таком же духе воспитываете детей. Я надеюсь, что в этом письме будет так написано. – А что ещё там могло бы быть написано? – спросила она с серьёзным видом. – Дорогой Джед. Мне намного лучше после того небольшого нервного срыва. Я снова занимаюсь юридической практикой, дети хорошо учатся в школе, и возможно, мы вновь соединимся с Дэннисом. Я увлеклась гольфом и принимаю участие в местной благотворительности. Не большая причёска и толстый зад в Корпус Кристи, ха ха! Спасибо, что помогли мне в трудное время. С любовью, Лиза. Она выглядела так, словно я её ударил. – Вы так думаете? Я пожал плечами. – Выбор за вами. Даже теперь, после всего, через что вы прошли, вы всё ещё должны открыть глаза, сделать первые шаги, чтобы осознать новый и непохожий мир, в котором вы находитесь. Вы думаете, что всё уже закончено, но процесс всё ещё в самом разгаре. Вот вам шлепок под зад. Abrase los ojos, abogada*. –----- *Откройте глаза, адвокатша –----- – О, господи, – сказал она, печально качая головой, – такой прекрасный вечер. – Да, конечно, – согласился я. – Это самый прекрасный вечер на свете. А что мы делаем? Есть только осозанность и отрицание, движение вперёд и назад, прогресс и окапывание. Те люди у озера либо пройдут через тот переход, через который прошли вы, либо останутся в своих норах. Им не нужна информация, им нужна суицидальная неудовлетворённость. Какой ответ есть у вас или у меня, который им необходимо услышать? Теперь я вас спрашиваю. Вам решать. Что вы хотите сделать? Она долго смотрела мне в глаза, затем кивнула. – Поехали, – сказала она.

***

Вот мой итоговый совет на предмет о духовном пробуждении, внутри царства сна или из него. Смотрите в лицо фактам. Смотрите в лицо смерти, своей собственной бессмысленности. Это применимо ко всем и везде. Я касался этой темы в первой книге, но тогда я думал, что пишу для искушённых читателей, для людей слишком духовно сообразительных, чтобы им нужен был такой простой урок. Однако, с тех пор я обнаружил, что тот, кто выглядит наиболее искушённым, является наиболее глубоко окопавшимся, и меньше всего есть

вероятность, что он подвергнет себя тяготам истинного духовного путешествия. Зайдя так далеко не в ту сторону, он наименее склонен развернуться и уничтожить свой анти-прогресс. Теперь я вижу, что отрицание смерти, страх не-я, находятся в самом сердце паралича, сковавшего практически всех духовных претендентов, а так же всех остальных. Отрицание Смерти, во всём множестве его форм, это та нора, на дне которой мы сидим, съёжившись и дрожа, напуганные до смерти за свою жизнь. Осознавание Смерти — это акт выхода из норы и созерцания мира, в котором мы живём, и творения, частью которого мы являемся. Я много раз говорил, что все люди, по всему миру и по всей истории, выглядят простыми детьми с перспективы человека, который предпринял всего один шаг, и вот он, этот шаг. Осмелиться выйти из норы, объявить свободу от детских верований, повернуться к смерти, посмотреть в глаза неубиваемым архи-демонам тщетности и бессмысленности – вот где начинается путь, и никакого пути не начнётся где-то ещё. Всё остальное мы делаем ради того, чтобы оставаться немыми, убивать время, закапываясь всё глубже. Что сделал бы я, будь я в той группе, слушавшей сегодня меня и Лизу? Невозможно сказать, конечно, но в идеализированном смысле, могу предположить, что я бы пошёл домой и провёл черту. Я начал бы с того, что собрал бы в кучу все духовные обломки и мусор, накопившиеся за долгие годы – каждую книгу и журнал, всю одежду и драгоценности, каждую статуэтку, безделушку, тотем, идол – облил бы бензином и смотрел, как всё это горит; разделся бы догола, выл на луну, давал бы дикие, как на войне, клятвы, призывая в свидетели луну и звёзды. Громкий, дурацкий поступок? Абсолютно верно. Таким и должно быть проведение черты. Вы должны послать мощный сигнал, даже если только для себя. Никто не входит в это в здравом уме и невозмутимости. Или может быть, я поступил бы по-другому. Может быть, я сказал бы, что мне нравится моя жизнь и мой подход к духовности такими, какие они есть. Я хочу быть счастливым и жить хорошую жизнь. Спасибо за сумасбродную речь о смерти, Джед, но я хочу жизнеутверждающей духовности, а не всех этих долбаных смертей и войн. Мне нравятся мои книги, моя медитация, и я совсем не вижу смысла сжигать да тла свой дом, когда всё, что ему нужно, это лишь слой свежей краски. В конце концов, не имеет значения, как вы сыграете, ведь это всего-навсего игра.

В путь – немедленно в путь! Кровь кипит у меня в жилах! Прочь, о душа моя! Поднимай скорее якорь! Руби канаты – отчаливай – ставь все паруса! Не довольно ли стоять здесь, словно вросшие в землю деревья? Не довольно ли пресмыкаться, есть и пить, словно грубые животные? Не довольно ли омрачать свой ум книгами?

Вперёд – держи курс только в открытое море, о отважная пытливая душа моя, я с тобой, и ты со мной; мы поплывём с тобой туда, где ни один моряк ещё не плавал, рискуя кораблём, собой и всем на свете.

О, храбрая душа моя! О, дальнее, дальнее плавание! О, безрассудная, спасительная радость! Не все ли моря божьи? О, дальнее, дальнее, дальнее плавание!

– Уолт Уитмен –

Эпилог

Ну почему так скоро стало поздно? Настала ночь, а только что был день. Сейчас декабрь – недавно был июнь. О боже мой, как быстро время пролетело! Ну почему так скоро стало поздно? – Доктор Сьюз –

Глубоко расслабившись, в настроении, дружелюбном к смерти, я сидел в волшебном кресле и без усилий скользил сквозь лунную ночь в нескольких футах над поверхностью тихо спящей планеты. Kyrie из «Торжественной мессы» Бетховена наполняла пространство подобно тёплому золоту, в то время, как сельский ландшафт Вирджинии проносился мимо. Ночь была холодной, но мне было тепло в моём волшебном кресле. Виды и звуки создавали и определяли моё сознание. Не было ни прошлого, ни будущего. Холмы, поля и леса потеснились, чтобы дать место маленькому городку – поселение людей на планете под названием Земля. Город спал; мы без труда промчались сквозь него и снова выехали на бегущие мимо поля. Впереди появилась встречная машина, свет фар приближался, подобно тому, как он приближался к Брэтт в её последние секунды. Если свет этих фар пересечёт черту, я готов, и надеюсь, Брэтт тоже была готова. Надеюсь, её последние мгновенья были похожими на эти – было время вспомнить хорошо прожитую жизнь, исполненную роль, сыгранную игру. Надеюсь, у неё была секунда с половиной, чтобы попрощаться и поблагодарить. Особенно поблагодарить. Благодарю за гостеприимство. Спасибо за отпущенное мне время.

***

Есть две эмоции, которые наполняют и вдохновляют человеческое животное: страх и смесь благодарности, любви и благоговения, которую лучше всего назвать агапе. Когда уходит страх, приходит агапе. Выражаясь более точно, чистый белый свет сознания, проходя через призму «я», разделяется, чтобы стать вселенной, какой мы её воспринимаем. Если призма «я» серая и тёмная от невежества, забита страхом, заражена эго, то такой становится и вселенная, излучаемая из неё. Вот так просто. Когда призма

освобождается от подобных пороков, то вместе с ней меняется и вся вселенная. Она становится более понятной, более яркой, более игривой и волшебной. А поскольку мы являемся линзами, через которые она проецируется, мы все принимаем участие в её образовании и движении – со-творцы собственной вселенной. Это Человеческая Взрослость. Духовное Просветление по существу то же самое, только здесь предпринимается последний шаг в очищении призмы «я» – она ликвидируется. Приближающаяся машина осталась на своей полосе, пролетела мимо и исчезла. Мне была дана жизнь, и я прожил её. Я сделал всё, что мог. Я сыграл свою роль. Я произнёс все реплики, собрал все ключи, поразил все цели. Я родился ребёнком и стал взрослым, а затем я пошёл дальше, покуда было куда идти, прошёл весь путь до странного пустого места под названием «готов». Я написал книги, в которых рассказал о том, о чём сам когда-то хотел узнать. Эти книги и диалоги представляются мне как один длинный разговор с собой до пробуждения, с тем, кто должен был идти, пустился в путь и ушёл. Вот чем на самом деле являются все три книги. Чем ценны подобные книги? Полагаю, тем, чем они ценны для конкретного читателя. Если бы кто-то подошёл ко мне, когда это всё начиналось, и предложил мне эти книги, я бы отдал за них руку и ногу, в буквальном смысле и без колебаний. Серьёзно? Вам нужна всего лишь рука и нога? В чём тут подвох? Я бы смог прожить без конечностей. Но во лжи – нет. Кажется, словно это было миллион лет назад, когда я стоял на краю пирса и бросал свои смехотворно ценные часы в воду, как сегодня почти поступила Мелисса с плотно упакованными останками своей матери. Я мог бы поступить гораздо умнее с теми часами, но они были слишком тяжёлыми, поэтому я выкинул их. Громкий, глупый поступок, да, но то было время громких и глупых поступков. Сейчас мне радостно оттого, что тогда у меня хватило ума быть таким дураком. Когда ты стоишь на краю пирса, готовый выбросить фамильную драгоценность навсегда, ты знаешь, что это дурь, и что это не дурь в единственном случае – если ты действительно собрался идти до конца. А ежели так, если ты реально намерен это сделать, тогда кровная измена и несколько унций металла – небольшая цена. В противном случае это лишь бессмысленный, глупый и непростительный поступок. А дело в том, что когда ты берёшь эти часы, которые тебе вручили с доверием и со смыслом, и кидаешь их в чёрную воду, видна только дурная часть уравнения, но ты должен пойти и сделать это, потому что часы слишком тяжелы для чего-либо ещё, и ты знаешь, что если ты не утопишь их, они наверняка утопят тебя. Это волшебное кресло, эта ночная планета, эта музыка, эти руки – это всё не моё, я не могу их сохранить, но сейчас они у меня есть. Прямо сейчас они со мной, они мои, но лишь на мгновенье, а урок мгновенья таков, что его нельзя ухватить. Нет настоящего, есть только пересечение прошлого и будущего, каждое из которых обладает странным очарованием небытия. Вспомнилось о моём первом друге в этой жизни. Она была, ей-богу не вру, слонихой. Мы вместе были маленькими детьми. Я знал её имя, а она знала моё. Я мог бы рассказать об этом, но думаю, не стану. Она всё ещё жива, и я знаю, где она. Возможно, я когда-нибудь навещу её. А может, нет. Ещё вспомнилось, что как-то раз – и я опять не вру – я мчался в сумерках на роскошном спортивном автомобиле по шоссе 666, машину подбросило на полной скорости, и я припомнил всех мыслимых богов, чтобы не врезаться в понурого белого длиннорогого бычка, беспечно вставшего поперёк дороги. Перед машины был повреждён, и мне пришлось провести всю ночь – я снова не шучу – на индейском кладбище. На шоссе 666. Когда я попытался отыскать невероятное животное, оно исчезло, хотя ему совершенно некуда было деваться. Я был молод, и то была необыкновенно тёмная, холодная и длинная ночь. Или, быть может, мне это приснилось. Часы, друг слон, длинная ночь на шоссе 666 – быть может, моя жизнь проходит у меня перед глазами, заставляя меня заинтересованно следить за следующей парой приближающихся фар. Или, быть может, эта ночь добавится к тому списку. Прощание с человеком, так похожим на меня. Произнесение моей первой и последней прощальной речи. Навязчивая, сверхъестественная красота этой поездки. А так же опускание занавеса большой части моей собственной жизни. С учительствованием, говорением, писанием теперь покончено. А потом... Щёлк. Я готов. Моя работа выполнена. Временная работа автор-учитель закончена. Всё началось двадцать лет назад, когда стрела с алмазным наконечником попала мне прямиком промеж глаз. Сначала это было чем-то одним, затем другим, затем чем-то ещё, и теперь, вот, закончилось. Я завершил свою жизнь, выполнил свою

задачу, внёс свою лепту. Если я не упоминал раньше, что просветление бессмысленно, прошу прощения, я имел это в виду. Просветление бессмысленно. В бесконечном, вечном небытии не-я нет никаких смыслов. Окончен контекст, который придавали моей жизни писательство и учительство. Всё, что мне осталось теперь, это удалиться в свой новый дом и играть со своим новым другом, Майей. Мальчик с собакой. Торжественна Месса пронзала моё сердце. Полная луна стояла высоко и отбрасывала сказочное зарево на сверкающий ландшафт. Я отпустил все мысли и воспоминания и водворился в настоящем моменте, настолько погружённый в красоту, что мог бы остановить войну. Пережить этот момент казалось святотатством. Я посмотрел на Лизу, интересуясь, знает ли она, где мы. Она вела машину сквозь бесконечно короткую ночь, а по её улыбающемуся лицу ручьём лились слёзы. Она знала, где мы.

Окончен праздник. В этом представленьи Актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, Свершив свой труд, растаяли они. Вот так, подобно призракам без плоти, Когда-нибудь растают, словно дым, И тучами увенчанные горы, И горделивые дворцы и храмы, И даже весь — о да, весь шар земной. И как от этих бестелесных масок, От них не сохранится и следа. Мы созданы из вещества того же, Что наши сны. И сном окружена Вся наша маленькая жизнь. (перевод М.Донского)

– Шекспир –