Чтение онлайн

35. То, что не может быть проще.

Люди боятся мысли больше всего на свете – больше краха, больше даже, чем смерти. Мысль губительна, революционна, разрушительна, она беспощадна к привилегиям, устоявшимся институтам и удобным привычкам, мысль анархична и беззаконна, безразлична к авторитетам, её не заботит проверенная веками мудрость. Мысль заглядывает на самое дно ада и не испытывает страха. Там она видит человека – ничтожную крупицу, окружённую неизмеримыми глубинами тишины; и тем не менее она ведёт себя гордо, бесстрастно, словно господин вселенной. Мысль велика, быстра, свободна, она – свет мира и главная красота человека. Но когда мысль станет достоянием многих, а не привилегией меньшинства, мы покончим со страхом. Ведь это страх удерживает людей – они боятся как бы их дорогие сердцу убеждения не оказались заблуждениями, боятся как бы институты, за счёт которых они живут, не оказались тлетворными, боятся как бы они сами не оказались недостойными уважения, которое они себе приписывают. – Бертран Рассел –

Мы все лишь убиваем время в зале ожидании смерти, отвлекаясь какой-нибудь книгой или журналом, головоломкой или игрой, ждём, когда нас позовут, и притворяемся, что это не так. Мы, в большинстве своём, не осознаём где мы и что происходит, не осознаём благодаря материнскому благоволению и беспощадной хитрости Майи. Каждая минута, когда мы не знаем своей ситуации – где мы и что происходит – это минута неосознанности, минута, когда мы спим и видим сон о жизни в другом месте с другими законами. Практически каждый обитает в этом воображаемом состоянии практически всё время. В какую бы игру мы ни играли, чем бы себя ни тешили, нам удобно думать, что это куда-то ведёт, двигает нас в направлении желанной цели, что это имеет значение, но значение — это вымысел царства сна, где всё реально, но ничто не истинно. Царство сна — это абсурдная выдумка, и чтобы жить в ней, мы должны вопреки всякому разуму быть способными удерживать соответствующий уровень абсурдности. Это жизненная функция, которую в нашей жизни исполняет система убеждений. Убеждения образуют эмоциональный балласт – искусственную гравитацию – которая нужна нам, чтобы оставаться на земле. Но срезая балласт невежества – неверного

знания – мы можем взойти на высоту, откуда будет виден лес, а не деревья, где нити исчезают, и открывается всё полотно, и где вселенная, которая прежде казалась состоящей из бесчисленных отдельных частей, будет видна как единый неделимый океан бытия. Неверное знание — это регулятор эго, который управляет таким подъёмом и нисхождением. Как только мы подумаем, что что-то знаем, это неверное знание начинает ограничивать наше естественное стремление вверх. Когда же мы отпускаем иллюзию знания, и правильное знание целиком заполняет наше существо, замещая неверное знание, мы восходим к самым вершинам царства сна. Трансцендируя противоположности, мы пробуждаемся от сна множества частей в реальность единого целого. Однажды увидев это единство, невозможно закрыть глаза. Мысль, как способ навигации по жизни, становится неактуальной и заменяется неизмеримо высшим – прямым знанием, свободным от промежуточных процессов. Из такой интегрированной перспективы всё, что мы когда-то называли тьмой, ложью или злом, теперь безошибочно видится в равной степени ценным и важным, как и то, что мы раньше называли светом, правдой или добром. Восстанавливается баланс и целостность, и мы рождаемся в наше законное «я». Вот что означает быть полностью осознанным в царстве сна. Вот о чём я говорил группе.

***

– Значит, знание есть, – сказал Рональд, пытаясь подловить меня. – По крайней мере, я о нём не знаю, – ответил я, и все засмеялись. – Зачерпните банку воды из океана и закройте крышкой. Изучите это в отделённом состоянии. Где океан в этой банке? Где приливы и течения? Вылейте банку обратно в океан и она вернётся в интегрированное состояние. Временного существа больше нет. – Существа? – спросил Рональд. – Зачерпнув воду в банку, вы создали новое существо, суб-океан. Невозможно разбить бесконечность на подразделения, конечно, но попробуйте объяснить это своему новому существу. Оно имеет все качества океана, из которого вы его зачерпнули, ни в коей мере не больше и не меньше, чем любой другой образец, который вы могли взять, и тем не менее, в нём не так много общего с его океанской сущностью. Оно имеет независимое существование, но как только вы выльете его обратно в океан, оно снова органично сольётся с интегрированным целым. Где т'o конкретное существо после того, как вы вылили его обратно? Там же, где оно было и раньше – везде и нигде. Оно не существовало до того, как вы зачерпнули его, но вы его не создавали. Оно не существует после того, как вы вылили его обратно, но вы его не уничтожили. Так что же родилось, когда вы выделили банку с водой? Что умерло, когда вы воссоединили её с океаном? Я понятия не имел, откуда это шло, но мне это нравилось, и похоже, там было ещё. – Наше восприятие времени делает одни вещи неизменными, а другие преходящими, но это динамический океан бытия, где в непрекращающемся вихре всё появляется и исчезает, так же как банка воды, так же как всё, о чём можно подумать – комар, гора, галактика, человек – всё течёт, всё принимает форму и теряет её. Искра рождается и умирает за долю секунды, тогда как солнце кажется вечным, но если восприятие времени изменить в одну сторону, искра будет казаться вечной, подобно солнцу. Измените его в другую сторону, вы увидите как солнце, мерцая, исчезнет из существования подобно искре. Что правильно? И то и другое? Ни то, ни другое? Можно сказать то же и о пространственном восприятии. Измените его в одну сторону, и солнце будет размером с искорку, измените в другую, и искорка заполнит собой вселенную. Меня не было сто лет назад, и меня не будет через сто лет, я просто промелькнул в существовании, меня зачерпнули и скоро выльют обратно, так в чём же моя истина? Никто не ответил. – Кто я? Вот в чём вопрос. Если хотите узнать, выясните. Используйте осознавание смерти вместе с духовным автолизисом. Думайте настолько усиленно, насколько можете. Не бойтесь быть глупыми. Освободитесь от приличий. Дайте клятву. Объявите войну. Я шагал, пил воду, давая им размышлять. – Сожгите всё, – продолжал я. – Вот ответ на вопрос, который вы задаёте, приходя сюда. Вот о чём всё это пробуждение. Вот о чём реальный дзен. Взорвите свою жизнь. То, что будет уничтожено, никогда не было вашим с самого начала.

Это висело в воздухе несколько мгновений, прежде чем кто-то заговорил. – Что это на самом деле значит? – спросила Николь немного робко. – Откуда приходит этот уровень энергии? – Из вас, – ответил я. – Это ваша энергия, та же энергия, которая в вас сейчас, но вместо того, чтобы изрыгать её во все стороны наружу, вываливать её из себя так быстро, как только возможно, используйте её, направив на единственную цель. – Да, – сказала она, – но как? – Это хороший вопрос, и молитва, духовный автолизис и «мементо мори» – вот мои ответы. Вы должны начать с сосредоточения внимания на себе. Ничто не произойдёт прежде этого, и никто за вас этого не сделает. По существу, не имеет значения, как вы отсекаете эту энергию, не имеет значения, во что вы верите, всё, что у вас есть это крошечный момент бытия между двумя вечностями небытия. Если не сейчас, когда? Поднялись несколько рук. Они хотели отстаивать свои убеждения на счёт жизни после смерти, что есть более широкие, чем явно видные, измерения царства сна, но разговор о бессмертии эго не выдержит и двух минут честного исследования, а я не хочу, чтобы прощание с Брэтт перешло в торжество убеждений, поэтому я поднажал. – Всё, что у вас есть, это окошко бытия в царстве сна, которое может захлопнуться в любой момент. Вопрос в том, что вы будете с ним делать? Когда вы начнёте действительно глубоко понимать этот вопрос, ваша жизнь начнёт рушиться каскадом. Рухнет всё, кроме самой жизни. Затем начнётся игра, и всё, о чём мы сейчас говорим, приобретёт смысл. Тогда вы поймёте, что в действительности значит думать, и почему большинство людей никогда этого не делают. Тогда вы начнёте видеть, что значит спать, и что практически все спят. Тогда вы начнёте понимать, что значит говорить, что люди — это дети, да к тому же безумные. Тогда вы начнёте видеть, что все эмоции — это энергетические привязанности, и что все они исходят из страха. Тогда вы начнёте видеть Майю и понимать, кем и чем она является, где обитает и как работает. Тогда вы начнёте видеть, что нет ничего неправильного, что неправильность невозможна, и что самая неправильная вещь, о которой только можно помыслить, является не менее правильной, чем самая правильная вещь, о которой только можно помыслить. Тогда все кажущиеся противоречивыми утверждения перестанут быть парадоксальными концепциями и начнут быть самыми простыми и очевидными наблюдениями. И тогда вы захотите сфокусировать себя как лазер, а для этого потребуется процесс подобный духовному автолизису или «мементо мори». Вот что означает преуспеть в предприятии, где неудача и посредственность в таком почёте, что никто не помнит, как выглядит успех. Я повернулся к костру, отхлебнув воды. Затем снова развернулся. – Никто не говорит, что это легко, – продолжал я, – реальное развитие никогда не бывает лёгким. Вы слушали Лизу – три года страданий, чтобы открылись глаза, и они ещё не привыкли к новой среде. Это порвало её жизнь к чёртовой матери, и всё только начинается. Она не строила прелестные песочные мандалы, стирая их, чтобы напомнить себе о своей мимолётности. Она не пыталась выяснить, каким было её лицо до её рождения. Возможно, она делала не больше, чем снимала защиту в течении трёх лет, понемногу, как медленное умирание. Но быстро или медленно, это и есть умирание. К чему всё это приведёт? Что вы получите за всё своё страдание и лишение иллюзий? – Я сделал паузу, чтобы они могли подумать. – Спасение? Освобождение? Нирвана? Нет, это приведёт вас в самое начало. Это приведёт вас назад к той точке, где вы двигались вертикально, а не горизонтально, где вы похоронили себя в возрасте десяти или двенадцати лет. Это вытащит вас из норы, в которой вы провели всю свою жизнь, чтобы вы наконец могли начать её. Мы сейчас говорим даже не о духовном пути, а о прекращении недуховного пути. Всю свою жизнь мы закапывались в собственные могилы, словно это подходящее место, чтобы спрятаться от смерти. Теперь мы должны вылезти оттуда и начать свою жизнь, открыть кто и где мы есть, частью чего мы являемся, а этого не сделать со дна норы.

***

– Вы говорите, что реально ничто, – сказала Шанти немного позже. – Как может быть ничто реально? Это бессмысленно. – Не знаю, – сказал я. – Я не обладаю знанием на сей предмет. Это царство сна. Здесь не о чем больше говорить.

– Но это как-то, – она подыскивала слово, – не удовлетворяет. – Всё дело в точке зрения, – ответил я, – не это не удовлетворяет, а вы не удовлетворены. Я осознан в царстве сна, и вовсе не нахожу это неудовлетворяющим. У меня нет вопросов, недовольств, нерешённых проблем. Я совершенно удовлетворён. Мне всё целиком нравится. Я бы ничего не изменил. – Вы никогда ни в чём не заинтересованы? – В чём? В том факте, что нет ничего, чем можно заинтересоваться? Что можно сказать о сне? Неужели вы находите неудовлетворяющим то, что в ваших снах не хватает материальности и основательности? Что они лопаются как мыльные пузыри, когда вы просыпаетесь? – Нет, – сказала она, – конечно нет. – Ну вот, это то же самое, – сказал я Шанти, но для всех. – Единственная разница в том, что вы этого не знаете. Но могли бы. Это возможно узнать, увидеть. Здесь нет тайны. Ничего не спрятано, только не видно. Все эти метафоры, аллегории, иносказания – очень мощные инструменты понимания. Если вы хотите хоть как-то продвинуться вперёд, вы должны попытаться больше им доверять, но проверять, насколько они могут согнуться, прежде чем сломаться. Используйте духовный автолизис для нападения. Некоторые сильнее, другие слабее, конечно, но понимание консенсусной реальности как «царство сна» сломать невозможно. Жизнь всего лишь сон. Реальность не имеет основания в реальности. С закрытыми глазами вас это не удовлетворяет, с открытыми же я нахожу это восхитительным, волшебным, абсурдным, интерактивным, вызывающим, мистическим, игривым и непродолжительным. Вы хотите ответов, но ответов нет, есть только убеждения, а если вы хотите пробудиться, либо внутри, либо из сна, убеждения вам не друзья. Они только тянут вас назад. Требование ответов и объяснений это тактика эго для замедления скорости потока. Вы можете просто перестать выставлять эти эгоистические требования и расслабиться в то, частью чего вы являетесь – довериться, сдаться, отпустить. Вы не слышите, но часы тикают, и вы не знаете, сколько тиканий вам осталось. Прислушайтесь. Игра в разгаре, играете вы или нет. Я развернулся к группе. – Я не какой-нибудь великий умственный деятель. Я просто парень, который серьёзно захотел всё выяснить. И Брэтт тоже. Я не могу ничего вам сказать, чего бы вы не могли выяснить сами. Я не вижу ничего, чего бы вы не могли увидеть сами. Как Сократ – я знаю только то, что ничего не знаю. Это подтекст cogito, и вместе они образуют альфа и омега всего знания: я знаю, что я есть, и я знаю, что не знаю больше ничего. Это легко сказать, но чертовски трудно понять.

***

Несколько минут продолжался непринуждённый диалог, пока мой одноразовый сотовый телефон не завибрировал в кармане, сообщая о том, что Лиза и Мелисса спускаются к нам. Я взошёл на небольшой пирс и зашвырнул свой телефончик, наблюдая, как он плюхнулся в воду и исчез. Этот сигнал был последним, для чего он был мне нужен, и я был рад от него избавиться. Глядя на расходящиеся круги, я вспомнил об одном вечере в далёком прошлом, почти таком же как теперь, когда я стоял на похожем пирсе, глядел на тёмную воду и выкидывал одну вещь. Это было в самом начале моего процесса пробуждения, и я выбрасывал фамильную вещь, которая перешла ко мне, и предполагалось, что я когда-нибудь передам её своему сыну. Это были старинные дорогие часы, семейная драгоценность, и выкинуть её навсегда было непростительной наглостью. Я не думал об этих часах много лет, и почувствовал прилив благодарности, товарищества и симпатии к тому совершенно безбашенному молодцу, которым я был. Я вернулся к группе. Попросив всех отодвинуть стулья и встать вокруг меня и огня полукругом, я поставил один стул возле огня и встал на него. – Одна из причин, по которой мы сегодня здесь собрались, это попрощаться с Брэтт, – сказал я. – Брэтт была не просто человеком. Не хотелось бы оскорблять её память банальными пошлостями, которые могли бы отлично послужить другим, и это поднимает важный вопрос: что мы можем сказать о Брэтт? О её жизни? Я бы не стал стоять здесь и говорить, что её жизнь имела смысл, или что она ушла в лучшее место. Она дала бы мне пинка под зад, если бы услышала такое, и правильно бы сделала. – Все засмеялись. – Она сыграла хорошую игру, вот что можно о ней сказать. Она была честна так, как почти никто в этом мире. У неё была смелость посмотреть фактам в лицо. А это довольно редко. Все молчали и были должным образом угрюмы.

– Сначала я хотел принести сюда сегодня череп Брэтт, чтобы каждый подержал его в руках, может быть, поставить его на стол рядом с её улыбающейся фотографией. Это создало бы хорошую, провоцирующую размышления, живописную картину – непосредственное соседство одинаковых оскалов жизни и смерти, но оказалось, что не так-то просто заполучить чей-либо череп, да к тому же, Брэтт была уже кремирована. Было предложение принести сюда урну с её прахом и развеять его над водами этого озера, пока я буду нести чушь о том, как она здесь родилась, но мне показалось это довольно банальным, и думаю, Брэтт бы со мной согласилась. Итак, я спросил вселенную, что делать, и ответ пришёл ко мне незамедлительно и безошибочно. Кто-нибудь знает, что получится, если подвергнуть давлению углеродную сущность? Ну, очень сильному давлению? Некоторые быстро сказали «нет» и спросили, что получится, но вопрос был риторическим. В течении одной минуты, пока я слез со стула, выпил воды, пошерудил в костре, ответ уже разнёсся по группе. Когда я вернулся к своему стулу и посмотрел на их лица в танцующих отсветах пламени, я увидел, что они поняли, но не могли поверить. – У кого она? – спросил я, выискивая среди них. – У кого шкатулка с Брэтт?

***

Существует возможность кремировать человека, немного очистить пепел и под давлением сделать из него алмаз. Есть компании и лаборатории, которые этим занимаются. В то время об этой процедуре не было широко известно. Из всех студентов Брэтт лишь несколько человек слышали об этом, но никто никогда не видел результата. Быть может, в будущем это станет модным, и каждый будет носить своего утерянного любимого на шее или на пальце, но когда мы делали это для Брэтт, об этом практически никто не слышал. Это довольно дорогой и сложный процесс, но вселенная поддерживала его со всех сторон, Лиза и Николь содействовали ему, так что в результате огромный, бесцветный бриллиант в прекрасной шкатулке ждал нас в целости в отеле в Вирджинии точно в срок. Я подписал проект в самом начале, но большая часть стоимости была возмещена группой, доктором Кимом и некоторыми другими источниками, и всё прошло без каких-либо сюрпризов сначала и до самого конца. Не было сюрпризов и от дочери Брэтт. Мелисса знала об этом с самого начала. Она полностью одобрила план и в некоторых моментах участвовала в нём напрямую. Сегодня, сразу же по прибытии, мы с Лизой отнесли ей бриллиант, чтобы она могла провести с ним какое-то время наедине. У нас даже и мысли не было удивить её этим. Удивительной, однако, была реакция группы. Когда они поняли, что бриллиант, которым они любовались, был на самом деле останками их умершего учителя, они не бросились немедленно аплодировать. Не знаю, чего я ожидал, но получил огромную тяжёлую тишину.

***

Полчаса ушло на то, чтобы объяснить всем процесс создания алмаза. Шкатулка сделала ещё один круг, чтобы каждый мог изучить её в свете нового знания. В этот раз бриллиант вынули из шкатулки. Им хотелось дотронуться до него, подержат в руках, подумать о том, чем он был, и чем были они все, потому что это те вещи, о которых мы должны думать, когда мы предстаём перед смертью, перед покойниками и останками умерших. Таков был желаемый эффект, который был у меня на уме, когда я думал вначале об использовании черепа Брэтт для рассказа и показа, и позже, когда решение сделать алмаз дало о себе знать. Но я не мог вообразить, что эффект будет таким трогательным. Ушло ещё полчаса, чтобы они могли переварить это, и мы смогли продолжить. Кто-то был взволнован, кто-то плакал, некоторые собрались в небольшие группки, чтобы между собой выразить свои чувства. Прошёл целый час, прежде чем шок смягчился, и люди успокоились и вновь стали чувствовать себя комфортно. Бриллиант — это красивая ложь, и люди жаждали в неё поверить. В нём они видели красоту и смысл. Они видели суть – проблеск истины, или смутную перспективу бессмертия. Они видели все те вещи, которых здесь не было, которые были спроецированы на этот небольшой камушек фильтрами, через которые они видели его.

Не хочу показаться бессердечным ублюдком, но я видел смысл бриллианта лишь в том, что он был совершенно бессмысленным. Я находил прекрасным в нём саму его ничтожность. Я поднял его перед собой на цепочке, и рассматривал. Этот человек ходил среди нас, был здесь, в этом месте, мы видели его, слушали его, он был таким же как мы, а теперь стал этим дурацким камнем. Брэтт, владелица ранчо, женщина, уцелевшая в битве, учитель, дочь, мать, бабушка – теперь лишь яркая безделушка. Брэтт не умерла. Не существует существа Брэтт, которое обладает статусом мертвеца. Просто нет такой вещи как Брэтт. Она не умерла, она просто ничто. Фактически, она не стала ни больше ни меньше, чем когдалибо была, чем кто-либо когда-либо был. Она была лицом в облаках, которое образовалось на минуту, и потом пропало. Вот чем на самом деле кто-либо или что-либо является, и можно спокойно принять это, не потому что это успокаивает, но потому что это правда.