Чтение онлайн

Пророк Кармеля

В самых древних повествованиях Илия изображается как пророк: «Человек тот весь в волосах и кожаным поясом подпоясан по чреслам своим» (4 Цар 1:8). Некоторые упоминают грубую власяниц}' пророка (3 Цар 19:19, 4 Цар 2:8, 13–14), которая представляет собой реликт кочевого образа жизни и протест

против культурной жизни в Ханаане [868] . Другие упоминают о «длинных волосах» — знаке полной посвященности Сущему [869] . В обоих случаях Илия опознается как пророк, человек, абсолютно посвященный Богу. Поэтому он и называется «пророком» (3 Цар 18:22), «человеком Божьим» (3 Цар 17:18). Илия считал себя самого единственным пророком, уцелевшим после кровавой резни, устроенной Иезавелью.

Пророков Твоих убили мечом;

остался я один,

но и моей души ищут, чтоб отнять ее

(3 Цар 19:10, 14, ср. 3 Цар 18:4, 13).

Вероятно, Илия принадлежал к кругу пророков, живших на горе Кармель. Его публичные действия неоднократно бывали связаны с этой горой: на гору Кармель он ушел для встречи с представителями культа Ваала, здесь же он получил предупреждение о будущем дожде (3 Цар 18), и с вершины именно этой горы он выступил против Охозии (4 Цар 1). Эти три «сигнала» поддерживают то подозрение, «что эта гора была местом, где Илия бывал часто или регулярно» [870] . Также на горе Кармель мы встречаем и Елисея, преемника Илии (4 Цар 2:25; 4:25). С этой выгодной позиции и он также выступал против дома Ахава и исполнял угрозу Илии дому Ахава — что тот падет жертвой восстания. И это осуществляется в революции Иегу*, в которой инициативу захватывает группа пророков под предводительством Елисея.

Сопротивление Илии

Пророческие круги яростно противостояли религиозной политике дома Ахава. Первым, кто придал определенную форму этому сопротивлению, был Илия. Он был антагонист Ахава, Иезавели и Охозии. В чем была суть конфликта? Начнем с точки зрения дома Ахава. Царский двор проводил политику равновесия: с одной стороны, ягвизм структурно расценивался им как государственная религия, но наряду с ним в Самарии структурная позиция придавалась и культу Ваала. Ахав закрепил это равновесие своим браком с Иезавелью, которая привезла с собой в Самарию своего «сидонского Ваала». Тем самым столица становилась для местных Вааловых святилищ их главным опорным пунктом [871] . И этот пункт, в котором размещалось руководство страны, сделался грозным противником ягвизма. Подобное структурное продвижение ваалистской позиции проявилось и в поведении царя: он воздвиг храм в честь Ваала, в нем поставил жертвенник Ваалу и участвовал в Вааловом культе, и это не считая других, не названных точно политических решений (3 Цар 16:33). Возможно, что Ахав видел в этих мерах единственный способ сохранить государство [872] .

Пророческие круги никак не могли примириться со структурной равнозначностью Ягве и Ваала. Для них введение двух «богов» в едином Израиле было противоречием в терминах. Для них Сущий был единственным Богом. Рабам в Египте Он безусловно обещал свое присутствие: «Я есмь Сущий… Вот имя Мое навеки»* (Исх 3:14–15). Когда они входили в Ханаан, Он пребывал в их среде как великая сила. Объединясь вокруг Него, с возгласами: «Да присутствует Он здесь!» — вместе с мятежными земледельцами и пастухами они начали войну против господствовавших филистимлян и городов-государств. Вокруг Него они стали единым народом. У Ваала же не было никаких личных отношений с народом. Ваализм действовал в сфере природы и плодородия, ягвизм — в сфере истории и освободительного движения. Для Илии и пророческих кругов одна вещь не подлежит обсуждению: только Сущий, и никто кроме Него, есть Бог. Ваал — не бог. То, что люди о нем говорят, на самом деле относится к Сущему. Поэтому повествования об Илии и Елисее приписывают Сущему атрибуты Ваала (тот, кто посылает дождь и дает огонь; тот, кто дает масло и муку; тот, кто воскрешает из мертвых и возносит народ на небеса; тот, кто дарует детей, исцеляет, и так далее). В этих историях Ваал нигде не показывается в виде живой сущности! Значит, мы видим здесь великую полемику, направленную против не-существующего Ваала и в защиту Сущего — Бога жизни и смерти, болезни и исцеления, дождя и засухи [873] .

Сущий есть Сильный

Пророки с горы Кармель критиковали дом Ахава и весь Израиль за двусмысленность [874] . К этой коллизии относятся слова, первоначально сказанные Илией [875] :

Долго ли вам хромать на оба колена?

Если Сущий есть Сильный**, то последуйте Ему;

а если Ваал, то ему последуйте! (3 Цар 18:21)

Здесь выражена самая суть конфликта между Илией и Израилем — конфликта, который определился на горе Кармель. Исключительные отношения между Сущим и Израилем расстроились. Религиозный раскол, проводимый

и пропагандируемый на высшем уровне, изувечил Израиля, превратил его в гротескно хромающего пророка Ваала (18:21). Это поистине «расстройство» Израиля: жизнетворный союз между Сущим и Израилем распался. Поэтому важный мотив во впечатляющем происшествии на горе Кармель (помимо определения и устранения причины расстройства — ваализма) — это исцеление Израиля. Из разрозненной «совокупности» израильтян Израиль вновь превращается в прочное сообщество, единым гласом исповедующее: «Сущий есть Сильный». Из хромающего пророка Ваала (18:21,26) Израиль превращается в пророка Сущего: эли-йагу. «Весь народ» как одна неделимая культовая община выкликает имя: эли-йагу: «Сущий, Он есть Сильный» [876] (18:39). Это завершение того процесса, начало которого ознаменовалось смертью, засухой, голодом, расстройством — без Сущего и без Илии. Обратное этому происходит, когда царь (!) «собирает весь Израиль» (18:19, 20). К этому «собранию» теперь может обратиться пророк (18:21). И хотя адекватно обращаться к народу пока еще нельзя (18:21), он позволяет пророку, чтобы тот связал его договором (тоже — давар\ 18:24). Связанный этим договором, народ может приблизиться к происходящему на горе Кармель (стих 30) и почувствовать, что здесь действует Сущий, Сила Израиля (18:36–37). И наконец, народ может уже молитвенно исповедовать: «Именно Сущий есть Сильный» (18:39). Символ этого возрождения — жертвенник, который Илия восстановил и воздвигнул (18:31–32).

Симеон Юродивый

Историю жизни Симеона Юродивого [877] рассказал нам Леонтий Неапольский, который был патриархом Александрии с 610 по 619 год160. Если не считать введения (19–24) и эпилога (93–95), жизнеописание делится на две части: жизнь Симеона-анахорета (24–56) и его жизнь как «юродивого» в городе (56–93). Сначала определим контекст жизни святого. Затем мы раскроем мотивы его потаенной жизни. Наконец мы заглянем внутрь — в мистическую жизнь молитвы.

Юродство как совершенная форма духовной жизни

Юродство Симеона в городе Эмесе — это итог его духовного пути, начавшегося, когда Симеон и некий Иоанн, оба из Сирии, присоединились к паломничеству в Иерусалим. В пути они хорошо узнали друг друга и подружились (24).

На пути обратно, проходя мимо Иерихона, они увидели монастыри возле реки Иордан. Помолившись и бросив жребий, они вошли в Герасимов монастырь, где игуменом был авва Никон (25–37). Уже через несколько дней они покинули монастырь и удалились в одиночество. Расположившись на бросок камня один от другого, они прожили 29 лет как отшельники, в аскезе и молитве (45–52). Затем Симеон, исполнившись силы Духа Святого, возжелал вернуться в мир. «Брат, какой смысл оставаться нам здесь в пустыне? Послушай меня: пойдем отсюда, чтобы спасать и других» (52). После некоторого сопротивления авва Иоанн отпустил его, снабдив добрым советом и молитвой (52–56). После трехдневного пребывания в Иерусалиме Симеон отправился в Эмес, где совершил множество разных «безумств» (58–91). В этом городе он оставался до самой смерти. Два человека обнаружили его мертвого под кучей веток и тихо похоронили его на кладбище для иностранцев, где его останков впоследствии так и не нашли (91–93).

Структура этого биографического отчета показывает, что юродство Христа ради есть такое состояние жизни, которое наступает после всех других форм жизни: после благочестивой жизни паломника в Иерусалим; после ки- новитской жизни в монастыре; после исчерпавшего себя почти тридцатилет- него отшельничества.

Лишь после хорошей борьбы, как и подобает; лишь после того, как он увидел, что вооружен силой духа, и лишь после того, как он обрел силу наступать на змей и скорпионов; лишь угасив росой Духа Святого огонь плоти; лишь плюнув на всякое благополучие и мирскую славу, как если б то была всего лишь паутина, — ничего не может быть яснее этого! — лишь облачившись в одежду как внутреннего, так и внешнего смирения, в платье нерушимости, лишь после того, как он обрел достоинство усыновления по слову Песни Песней (4:7) о чистоте и непоколебимости души: «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, — говорит душе Христос, — и пятна нет на тебе», — лишь тогда, в послушании Слову Божьему, он бросился из пустыни в мир, словно в единоборство с дьяволом (23).

Видимая сторона игры

Прощаясь с отшельничеством, Симеон ясно сказал авве Иоанну: «В силе Христа я собираюсь играть игру с миром» (53, далее см. 57, 66, 72, 84, 88). Как выглядит эта игра, в которую играет Симеон?

Непредсказуемое поведение. Юродство Симеона началось, когда он пришел в город, волоча за собой дохлую собаку (58). На следующий день, в воскресенье, он пошел в церковь с сумкой, полной ореховой скорлупы, которую он разбросал вокруг. Когда люди попытались его схватить, он взбежал на амвон и оттуда стал кидаться в женщин и задувать свечи (58). В другой раз он стал хромать, а потом пустился плясать; продвигался ползком на собственных ягодицах и делал подножки всем, кто проходил мимо него; во время новолуния воззрился на небо, потом пал на землю и принялся сам себя бить (73).

Антимонашеское поведение. Он съел целый бочонок сладких бобов (59); ел много мяса, словно ни Бога не боялся, ни его заповедей не чтил (72); рано

утром в Святой Четверг вошел в кондитерскую лавку и объелся (75); утром в воскресенье начал бегать туда-сюда со связкой сосисок, которые все потом съел (81). Отказался от духовной беседы с двумя монахами и ударил одного из них по уху так сильно, что три дня спустя оно еще болело. Симеон издевался над монахами.

Скандальное поведение. Когда жена хозяина таверны, где Симеон помогал, вздремнула, он напугал ее, сделав вид, будто хочет ее раздеть (61–70). Входил в женскую баню (63); плясал с проститутками и позволял им ласкать его (72); брал себе проституток как любовниц за плату (73–75); исцелял косоглазых девушек поцелуями (77). Посещая богатых, он целовал их рабынь. Когда одна из них солгала, будто она от него беременна, он сказал: «Не беспокойся; скоро появится маленький Симеон» (66–67). Испражнялся на рыночной площади (62).