Чтение онлайн

– Дарья Ивановна, обратился я к гостям, советовала мне взять с собою страстную свечу [329] , чтобы оградить вас во время осмотра; но оказывается, что и стеариновая действует: как видите, все тихо…

– Не дури! – с улыбкою, но укоризненно заметил мне Николай Прохорович. Барыни засмеялись и пошли из кухни, но уже в обратном порядке: я оставался в хвосте. Мужики стали усаживаться на лавке, у кадки с водою. Едва я занес ногу через порог и протянул левую руку к двери, чтобы взяться за край и притворить ее за собою, как почувствовал сильный удар в левую лопатку, вскрикнул от неожиданности и боли и пригнулся к порогу, которого не успел переступить… Николай Прохорович подхватил меня, шагнул в кухню, я за ним; барыни снова вернулись; снова осмотр без результата. Мужики ничего не приметили; кроме них, другого никого не было; порядочный кусок кирпича в глине лежал у порога, по видимому взятого из печи… осмотрели, даже взвесили на руке и бросили в число прочих вещественных доказательств…

На 7-е января приглашено было духовенство отслужить молебен в соборне с прочтением «заклинательных молитв». Но при этом произошло совсем уж что- то невероятное. Молебен служили в кухне. Кроме трех священников с причтом, в кухне поместилось несколько прихожан, принесших святыню, нас четверо (Дарья Ивановна с Костею у перегородки, Николай Прохорович против просвета, ближе к устью печки, я – рядом, но ближе к углу), у дверей в сени – сторожа, за порогом – прислуга и другие прихожане. В это утро печь топилась для тепла, причем кипятилась в ведерном котле вода про случай. Печь была истоплена, и устье ее было заставлено чугунной заслонкою. Хотя с утра и в момент прихода духовенства все было тихо, но все были в напряженном состоянии; опасливо переглядываясь, как бы выжидая событий. События не заставили себя ждать; произошло три случая, скоро, один вслед за другим. Еще в начале молебна священнодействующий заметно вздрогнул и быстро обернулся в нашу сторону, в то же время раздался звон медного котелка со святою иорданскою водою в руках причетника, стоявшего сзади близко к священнику. Причетник пугливо мотнул котелком в нашу сторону. Смотрим, опять булыжник… Очевидно, ударив священника в правое плечо и отразившись от него, он со звоном упал в котелок… Между священниками и причтом движение… Едва начали «заклинания», раздался двойной стук с треском в углу, где висел образ; все глаза направляются туда – и мы видим: часть доски, на которой написан был образ (около половины его), отделяется и падает на стол, вслед за кирпичом, которым расщепило доску. Смятение общее и полное… Чтение прерывается на мгновенье; священнодействующий берет упавший осколок иконы, благоговейно прислоняет ее к церковному образу и опускается на колени… все, как один человек, следуют его примеру… между прихожан слышатся возгласы: «Господи, спаси! Господи, помилуй!…» Чтение молитв возобновляется, но голосом, сдавленным спазмою, в котором слышатся слезы. Еще не улеглось впечатление от случившегося, как появляется из печи котел с кипятком… направляясь из печи по воздуху, между мною и Николаем Прохоровичем, и двигаясь стремительно, он ударяется о левое бедро Николая Прохоровича с такою силою, что того отталкивает вправо, а сам котел, отскакивая в сторону, падает между причтом и прихожанами, пролив воду и наполнив переднюю часть кухни паром… прихожане оторопели… Служение кончается торопливо, подымаются святыни, и священники с кропилом и святою водою спешат из кухни, а затем вовсе из дому, где происходят такие необычайные, сверхъестественные явления.

Два дня после этого было тихо. Передохнув, на третий день мы уехали в Харьков, и явились в пансион с опозданием, вынужденные объяснить инспектору истинную причину опоздания. Рассказ о необыкновенном случае в Липцах переходил от одного к другому, придавая мне и Косте Жандаку особый интерес в глазах не только товарищей, но и учителей. Это обстоятельство удручало Костю до болезненности, так что, наконец, он замолчал, и любопытные стали обращаться исключительно ко мне. Недели через три Николай Прохорович уведомил нас о «финале событий…» По отъезде нашем его убедили перейти на временную квартиру, оставив прежнюю под охраною и наблюдением сторожей и часовых, как было. Нуждаясь в отдыхе, он уступил. В народе в это время упорно держались два слуха: один, «Це ему пороблено», наслано; «це ему той арештант, що похвалявся!…» и другой: «То загублену душу, умершу без покаяния, покою не находят…» Намек на давнишний уже слух о том, что выселившийся дворник, продавший обществу избу с планом для постройки этапному квартиры, зарезал двух монашек, зашедших к нему на ночлег, и скрыл их в подвале. Стали выжидать, что будет дальше. Было ли это личное преследование, касающееся капитана Жандака, или же явления эти были принадлежностью данного места? Необходимо было, в виду этих соображений, сделать опыт и наблюсти.

Прошло 8 дней; все было тихо и на временной, и на оставленной квартирах. Николай Прохорович ободряется, переходит обратно, снова служат молебен. Еще два дня тихо, только ночью ясно слышали скорбный человеческий стон на кухне, что было удостоверено и свидетельскими показаниями прислуги и сторожей во время следствия. Затем явления возобновились с большею силою, чем прежде: бросанье, битье стекол в окнах, которые поэтому пришлось и с улицы забить ставнями; опрокидывание посуды с зимними запасами в погребе и т. п. Наконец, несмотря на охрану и бдительность, 23 января загорелась крыша (с чердака) и горела вместе с потолком: отстояли одне стены.

Капитану Жандаку отвели другую квартиру и в том же порядке, крайний дом на околице, против опустевшей избы крестьянина Саламахи.

Святую и половину летней вакансии 1853 г. прожили мы благополучно, уверенные, что с переменою места окончилась жизнь, полная тревог, волнений и опасности.

Но не тут-то было. В средине вакации, ровно через полгода со дня пожара, 23 июля, во флигеле и в кухне снова обнаружились прежние явления и того же характера. Во флигеле разбрасывались подушки, из которых был выпущен пух, разрывались учебники; в кухне учинялось то же разрушение печи со следами когтей, началось перелетание кухонной утвари и других предметов из комнаты Афимьи через дверь из-за перегородки в кухню, как и в прежней квартире.

Василия Кораблева с 11 июля 1853 года заменил новый денщик Мартын Кудерка. Не могу не отметить совпадения (может быть, совершенно случайного) двух обстоятельств: явки 22 июля Василия Кораблева и в Липцы к капитану Жандаку за своими вещами с возобновлением явлений в новой квартире 23 июля!…

С первого же дня возобновления явлений, с 23 июля, становой пристав, извещенный о происшествии, установил, по соглашению с капитаном Жандаком, те же меры предосторожности: – в кухне сторожей от волости, в сенях и снаружи дома – часовых от команды. В самый день своего прибытия сторожа были смущены опрокинувшеюся на глазах у них кадкою с водою, стоявшею в углу кухни у дверей; – брошенным в их сторону топором, и другими случаями летающих предметов.

Отмечаю здесь обстоятельно, как отмечал и в январских явлениях 1853 года, те лишь факты, которых я был очевидцем, касаясь остальных вскользь, поскольку они нужны для ясности моего рассказа. В этом отношении я сделал лишь одно отступление – для рассказа капитана Жандака о явлениях в январе 1852 года, но это потому, что рассказ его отличался обстоятельностью наблюдения и, ручаюсь безусловно, правдив. Я верил и верю ему, как если бы все это я видел своими глазами. В виду того, что капитан Жандак, (не желая подвергать нас гимназистов порядкам «вызова и дачи свидетельских показаний»), в донесениях своих о происшествии по возможности обходил те случаи, которые пришлось бы впоследствии подтверждать мне или его сыну, то мои «воспоминания» являются как бы дополнением того материала, который был собран следователем по делу «о явлениях в слободе Липцах» в 1853 году.

Те четыре случая, о которых я хочу сказать, однородны с случаем второго периода январских явлений (когда мне нанесен был в лопатку удар кирпичом) и характеризуются одною общею чертою: связью их с мыслями человека, которая резко обнаруживается в них. Стоит поглумиться, высказать какое-либо опасение, хотя бы шутя, или только подумать о чем-либо, и вам ответ готов! Это была своего рода игра «в загадки» – опасная игра!…

Первый случай. Стоя на коленях во время утренней молитвы перед божницею, когда Костя еще не просыпался, а старики в спальне одевались, я обратил внимание на лежавшие на подоконнике раскрытые ножницы и подумал: «ну, как они да вонзятся мне в шею, как нож Кораблеву [330] »… и, прежде чем положить поклон, я невольно всякий раз перед этим взглядывал вправо, в сторону окна, где лежали ножницы.

Прошла минута-две, кладу поклон, другой, и я ощущаю прикосновение к волосам, к темени, чего-то холодного…, что-то звякнуло…, быстро вскидываю голову – и оторопел: в половице торчат ножницы на острее своей половины. Зову Дарью Ивановну, не поднимаясь с коленей. Входят оба, Дарья Ивановна и Николай Прохорович, и оба побледнели, когда взглянули на меня и по направлению моей руки, быстро сообразив, в чем дело. Он тяжело вздыхает, она начиняет креститься и шепчет молитву…

Второй случай. Сидим за чаем, и я рассказываю подробности происшедшего. Подсаживается и Костя, только что вымывший руки после помажения головы и поставивший флакон с макассарским маслом в мою шкатулку тут же, на столике в углу.

– Замок испорчен? – спрашивает он… – не запирается… как бы масла не украли, – прибавил он.

– Да, испорчен, но, чтоб обеспечить тебя насчет макассара, шкатулку мы спрячем подальше. Куда бы ее? раздумываю я.

– Поставь в буфет, за нижнюю дверку; туда, кроме меня, никто не ходит, – заметила Дарья Ивановна.

Я встал и у всех на глазах перенес шкатулку в шкаф.

Летом мы пили чай и обедали в комнате стариков. Часа через два явился кто-то из любопытных. Едва обменялись приветствиями, открывается дверь, и часовой докладывает:

– Ваше благородие, бросило пузырек в дверь, и дух пошел!… Все мы трое переглянулись.

Николай Прохорович выходит, а за ним и мы с гостем. В дверях на нашу половину торчит склянка от флакона, и от нее тянется полосою макасарское масло… К шкатулке – шкаф закрыт, шкатулка также на своем месте, как поставлена.

Третий случай. За вечерним чаем пробовали свежее, утром сваренное Дарьей Ивановной варенье. Переложив его в банку и подавая ее мне, она просит поставить банку в печку подальше, где холоднее.