Чтение онлайн

– А ты мне потанцевать не хочешь?
– спросила она.

– Хочу, - сказала Дунечка, - а вы смеяться не будете?

– Не буду.

Побледнев от волнения, Дуня вышла на середину большой темной комнаты, подняла кверху руки и стала танцевать свой извечный испанский танец. Никита сел к роялю и стал тихонько подыгрывать ей. Дунечка прыгала, кружилась; маленькое тельце ее было пластичным; лицо ее замерло и сделалось торжественным и отрешенным.

Никита кончил играть, Дунечка остановилась и сделала низкий поклон.

– Ты молодец, Дунечка, - сказала Полина Терентьевна, - ты хорошо танцуешь.

– Мы с ней твист наяриваем, Пол Тере, - сказал Никита.

– Боже, какая прелесть, я ведь ни разу не видела этого танца.

– Это не танец, а загнивание мировой буржуазии, - сказал Никита, но, между прочим, если это загнивание, то загнивать приятно. Кричат, что это плохо. Пошляк может и падеграс станцевать так, что вырвет.

– Никита, здесь девочка, думай, когда говоришь.

– А я все равно знаю, - сказала Дунечка.

– Маленькие дети - добровольные шпионы, - засмеялся Никита и крикнул: - А вот твист! Твист! Твист!

Они танцевали твист до того слаженно и умилительно, что Полина Терентьевна стала им подпевать:

– А вот твист! Твист! Твист!

– Поем твист! Твист! Твист!
– выкрикивал Никита, приседая почти до пола.

– Твист! Твист! Твист!
– пела Дуня.

Никита посмотрел на Полину Терентьевну и поразился. Она - недвижная, укрытая по горло пледом - показалась ему сейчас танцующей вместе с ними. Сначала он не понял, в чем дело, а потом сообразил - это все от ее глаз. Глаза старухи - громадные, иссиня-черные - танцевали сейчас вместе с Никитой и Дунечкой. Они были так выразительны, что в них сосредоточилось все - и стремительная музыка, и движение, и молодость, и та грация, которая делала имя Полины Терентьевны известным всему миру.

– Дунечка, - сказала Полина Терентьевна, - пусть дядя шалопай почаще приводит тебя ко мне, и я тебе поставлю несколько танцев.

– А я и так стою, - зачем же меня ставить?

– Сообразительность у тебя мамина, - сказал Никита.
– Поставить танец - значит показать его.

– А как же Полина Терентьевна мне покажет? У нее ведь нет рук.

– Дуня, ты дурочка, поняла?!

– Совсем она не дурочка, Никиток. Она сказала правду, почему же дурочка? Это ничего, Дунечка, это ничего, что нет рук. Ну-ка стань к станку. Вон, у стены, видишь палки? Это станок. Иди. Только разденься, я посмотрю, какая ты голенькая.

Дунечка разделась и сказала:

– Видите, у меня трусики, как у взрослой женщины.

– Да, прекрасные трусики... Ну-ка, возьмись левой рукой за станок. Ногу в сторону, и - раз! Носочек тяни! Хорошо! Приседай! Ниже! И - раз! Да, из нее можно будет что-то сделать. Еще раз! Носок тянуть! Сесть ниже!

– Вас покормить, Пол Тере?

– Да, пожалуйста.

– А где хлеб ваш насущный?

– На подоконнике.

– Дуня, принеси тарелку.

Дунечка принесла тарелку с гречневой кашей, и Никита стал кормить Полину Терентьевну с ложки.

– Вы как маленькая, - сказала Дунечка, - только послушная. А меня просят: <За маму ложку, за папу ложку>.

– Пол Тере, а я вроде влип...

– Это прекрасно.

– Ничего прекрасного. Там все непонятно. Дитя. И отсутствие фатера.

Дунечка сказала:

– Фатер - это папа по-немецки.

– При чем здесь все это, если влип?
– удивилась Полина Терентьевна.

– Ну все-таки...

– Значит, ничего не произошло, если ты здраво соображаешь. Нет ослепления. Это пустое, если все видишь. Любовь не для зрячих.

– А зрячие это какие?
– спросила Дуня.

– Знаешь что? Иди-ка потанцуй нам, - сказал Никита.
– Кому говорю?

Дунечка вышла на середину комнаты и стала танцевать.

– А мне без музыки скучно.

– Никиток, включи радио, - сказала Полина Терентьевна.

Никита включил радио. Первая станция передавала беседу о китобоях, вторая станция рассказывала о новом открытии в физике, за которое наши ученые получили Нобелевскую премию, третья станция транслировала концерт для балалайки с оркестром.

– Черт, - сказал Никита, - дитю танцевать не подо что.

– Поставь на <Маяк>, они передают музыку.

Никита нашел <Маяк>. Там передавали песни.

– Это называется <Лирическая о Москве> Бабаджаняна, - сказал Никита, - чтобы не называть <Московский твист>.

– Это не важно, как называется. Все названия рано или поздно слезают, как старая краска с заборов. Остается суть.

– Влюбиться хочу, Пол Тере, спасу нет.

– Это очень плохо, Никиток. Если все идет оттого, что ты хочешь влюбиться, тогда лучше побыть час с нелюбимой женщиной. Любовь - это страдательный залог, и это прекрасно...

Степанов шел по вечерней улице Горького.

<Какие красивые теперь лица у молодых людей!
– думал он.
– Они все родились после сорок пятого, они не знали того, что знали мы. Счастливые люди. Говорят, страдание возвышает. Это глупость. Страдание унижает человека, делает его трусливым и жалким>.

– Старик!
– крикнул кто-то за спиной у Степанова.

– Левонушка!
– обрадовался Степанов.
– Рад тебя видеть, черта седого. Ну, как ты?

– Воюю с критикой.

– Зачем? Воевать надо с врагами. Критики при всем при том наши друзья.

– Уж не принял ли ты обет всепрощения? Они раздраконили меня ни за что ни про что.

– Ты чудак. Критик, как правило, несостоявшийся творец, понимаешь? Отсюда его нервозность, придирчивость, неуравновешенность, полярность мнений и смена симпатий - все как у женщины. Мода, как у женщины, слухи, как у женщины. Или как у меня - сейчас. Вот и получается, что они, в общем-то все понимая, ничего с собой поделать не могут. Они неврастеничны и злятся, что никто не бранит зло именно так, как его следовало бы бранить. Вроде меня, старик, вроде меня... Они нашпигованы идеалами и не могут их выразить в образах, оттого нападают на тебя. Но чем больше они нападают зазря или хвалят вслепую, тем сильнее накаляется атмосфера. И в этой ограниченной атмосфере вокруг нас скапливается огромное количество полярных суждений. Это как собирается грозовая туча. Разные заряды. А потом чем выше концентрация нервной полярности, тем скорее сверкает молния. Значит, чем они яростнее психуют, тем больше пользы приносят главному - нашему творческому процессу.

– Гениальный ты парень, как погляжу: ахинею несешь. Бред. Только гениям в наше время позволено нести ахинею.

– Знаешь, что такое гений?

– Что-то вроде одного процента таланта и девяноста девяти процентов задницы? В смысле усидчивости.

– Это хрестоматийно, - усмехнулся Степанов.
– Гениальность следствие неправильного обмена веществ. Люди с нормальным обменом веществ не в состоянии этого понять.

– У тебя как со щитовидкой?

– Увы... Я абсолютно здоров и обмен веществ проверял: как в аптеке. Так что, старик, помирать нам в рубрике <и др.>.