Чтение онлайн

— Кэролин? — удивленно спросил я, хотя и так догадывался, кто это.

— Моя жена, мистер Лоу, моя — «в радости и в горе, пока смерть не разлучит нас, аминь».

Нужно было завязывать с этим, пока Дэгг совсем не растворился в бутылке.

— Вы сказали, что административное здание построила компания «Доусон Констракшн». Как вы это выяснили?

Дэгг потянулся за документами, которые до этого аккуратненько сложил в стопку.

— Отец хранил все. А я по некоторым причинам тоже ничего не выбрасываю.

Он пролистал бумаги и вытащил из пачки коричневую тетрадь.

— Это последний объект Доусона, на котором работал отец. А это табель отчетности. Здесь отмечено, кто работал, какие материалы использовались, все расходы и его примечания.

В голосе Дэгга прозвучали нотки гордости.

— Так было принято?

— Так было принято у моего отца.

— А возможно ли, чтобы кто-то замуровал труп в фундамент без его ведома?

— Не думаю. Ну, конечно, он не находился там двадцать четыре часа в сутки, но там же была охрана. В любом случае, даже если ночью туда кто-то пробрался и сделал это, то с утра все бы обнаружилось, и было бы проведено расследование. Так просто он это не оставил бы.

— А если это было дело рук самого Джона Доусона, ваш отец сделал бы для него исключение?

— Нет. Он был принципиальным человеком. Воспитывал меня один, после того как мама ушла от нас. Когда они поженились, с деньгами было довольно туго, а мама не хотела жить в бедности. И вы знаете, он воспитывал меня лучше любой матери. Я всегда был опрятно одет, он постоянно проверял мои домашние задания, был в курсе всех моих дел. Абсолютно всех. У него все было под контролем. Если я задерживался после школы или халтурил с домашним заданием, он тут же отчитывал меня. Расспрашивал до тех пор, пока не докапывался до истины. К работе он относился точно так же. Так что… нет, даже если бы это был Джон Доусон.

— А почему это был его последний объект?

Дэгг допил пиво и вздохнул.

— Потому что я провалился на экзаменах в архитектурный, во второй раз. И вместо этого поступил на факультет гражданского строительства. И я… звучит глупо, я разбил ему сердце, мистер Лоу. Он мечтал, что я стану архитектором. Ни о чем другом он и слышать не хотел. Отец отказался от работы, и… по сути, отказался от жизни. Пил, ничего не делал и ждал смерти. Он умер… от разбитых надежд.

Дэгг покачал головой. Глаза его наполнились слезами. Теперь я стал понимать, откуда у него взялась эта навязчивая идея построить музей в честь отца. Он вытащил из ящика бутылку виски, плеснул себе в стакан и разом опрокинул в рот. Со мной теперь говорил уже абсолютно пьяный человек, раздраженный и озлобленный.

— Он вышел из строя, понимаете, о чем я говорю? Мы могли найти какой-то выход, но я не стал разбираться. Просто ушел из дома. Пять лет мы практически не общались. А когда возобновили отношения, он ушел, понимаете, о чем я? Просто взял и ушел.

Дэгг облокотился о шкаф и свесил голову.

Я пролистал табель. Каждый день был расписан аккуратными печатными буквами, а внизу подпись: «Р. Дэгг». Подписи в табеле и под чертежами были идентичны. На полках рядом с диванчиком стояли десятки таких коричневых табелей. Я достал один. Все тот же аккуратный почерк, те же характерные детали, на каждом листе стоит подпись «Р. Дэгг», но подписи сделаны более свободным, не таким аккуратным почерком.

— А где хранились эти табели?

— Дома, — ответил Дэгг.

— А эти чертежи? Где ваш отец хранил их?

— В своем кабинете, в офисе Доусона. Оперативки они проводили на Виктория-Террас. А что?

— Нет, ничего. А откуда родом ваш отец?

— Откуда родом? — переспросил Дэгг.

— Да. Вы знаете?

— Он из Клондалкина. Монастери-роуд.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— А семьи? Братья или сестры?

— Нет.

— Вы еще что-нибудь можете рассказать?

Он мог еще много чего рассказать, но это не входило в мои планы на вечер. Я знал, что ему потом будет стыдно смотреть мне в глаза. Поэтому я оставил его, лелеющим боль, в компании с очередным стаканом виски.

Солнце закатилось за Каслхилл. В саду перед домом никого не было. Я сорвал цветок лаванды, растер его между ладонями и вдохнул аромат. Мне нужно было избавиться от зловонного запаха жалости к самому себе. Жалел себя не только Дэгг, но и я. Пока он говорил, волна чувств, которую я испытывал по отношению к своему отцу и постоянно сдерживал, выплеснулась наружу. Я вспомнил, как он гордился моими успехами в школе и в то же время постоянно хотел, чтобы я отличался именно в тех областях, в которых он сам был не силен. Я подумал, а сейчас он бы гордился мной? Странно, что я вообще об этом задумался.

Кто-то положил под «дворники» записку. Она тоже пахла лавандой, а может, запах шел от моих рук. Здесь был написан чей-то мобильный телефон и еще, что меня ни сколько не удивило, заглавными буквами — «ФЭЙГАН-ВИЛЛАС». Я дошел до ворот Дэгга. Свет в гараже погас, шторы задернуты. Наверно, Дэгг собирался ложиться спать. Его жена стояла на лестнице и смотрела в окно. Я помахал запиской в знак приветствия, а она развернулась и ушла.

Стечение обстоятельств привело меня в Фэйган-Виллас. Я обошел вокруг уродливых домишек, больше похожих на картонные коробки, стоявших вплотную друг к другу и образующих подкову. Когда их только построили, в каждом было по четыре комнаты, две на втором этаже, две на первом. Снаружи дома были покрыты серой штукатуркой, ванна отсутствовала, а туалет находился на улице. Теперь почти к каждому домику прилепили еще здание такого же размера, террасы выходили в сад, а в крыше прорезали окно, сделав еще одну комнату на чердаке. Возле каждого дома стоял либо внедорожник, либо новенький хэтчбэк, либо и то, и другое.

Я уже не помню, в каком доме жила мама, в каком папа, в каком Джон Доусон, а в каком его жена Барбара. Суть в том, что все они здесь выросли, воспитывались в одной среде и мечтали выбраться из этой глухой дыры. И вот теперь эти дома купили люди, мечтавшие о том, чтобы здесь жить. И для них Фэйган-Виллас был пунктом назначения, а не отправной точкой. У них наконец-то появилась своя крыша над головой.

У двух домов не было ни пристроек, ни новых окон. Один из них стоял в самом центре «подковы». Из-за того, что отсутствовала пристройка, соседний дом выглядел каким-то кривобоким. Я пошел по дорожке к зданию и увидел валявшуюся на газоне возле ворот табличку с надписью «продано». Дверь открыла блондинка лет тридцати с ребенком на руках. Второй малыш выглядывал из-за матери. Узкий коридор был до потолка заставлен картонными коробками, заклеенными фирменным скотчем компании, занимающейся перевозками. Я не стал ничего выдумывать и сказал правду: моя покойная мама жила где-то поблизости, и мне бы хотелось разузнать, не осталось ли здесь ее бывших соседей. Женщина сказала, что только что переехала, здесь обосновались в основном молодые семьи, но вроде бы она видела какую-то пожилую женщину в угловом доме с великолепным садом.

У этого дома тоже не было пристройки, но сад был действительно настоящим воплощением мечты любой пожилой женщины. В центре на круглой клумбе росли красные и оранжевые георгины, желтые и бледно-розовые бегонии и сиреневый душистый горошек, ухоженный газон был усыпан цветами клевера и окружен островками нежно-голубых дельфиниумов, белого львиного зева и оранжевых в желтую крапинку лилий. Телевизор было слышно с дороги, пока я дошел до двери, то практически успел уловить сюжет. Очередной полицейский сериал: два судмедэксперта, мужчина и женщина, перекидываются остротами, копаясь в чьих-то внутренностях. Я нажал на звонок, а для верности еще и постучал, но окошечко на почтовом ящике на удивление быстро открылось. Я немного нагнулся, чтобы заглянуть внутрь. Под тявканье собачонки на меня уставилась пара очков в толстой роговой оправе.

— Вообще-то я не глухая, — недовольным голосом отозвалась старушка.

— Простите, что беспокою вас в столь поздний час.

— Что ты хотел, милый? Идет моя передача, я ждала ее весь день.

— Меня зовут Эдвард Лоу.

Окошечко захлопнулось. Дверь открыла крошечная старушонка с пучком белых волос, похожим на меренгу. Она потянула ко мне руки, как будто собиралась обнять.

— Я видела тебя в церкви. Да благословит тебя Бог, сынок. И пусть бедной Дафни земля будет пухом.

Маленький белый терьер норовил укусить меня за лодыжку. По телевизору громко вещали что-то про группы крови и гниение трупов.