Чтение онлайн

композитор Бетховен, назвала две его сонаты и Impromtu Шопена. «Отныне, – сказал он, –

исполняя эти вещи, я буду всегда думать о вас». Он написал на листке бумаги свое имя, отчество, фамилию и адрес. Записку вложил в свою английскую книжку Марка Твена и

подарил мне на память о нашей встрече, сказав: «На днях я уезжаю в Америку, через

месяц буду дома. Как я был бы счастлив получить разрешение повидать вас. Как тяжело

найти, чтобы потерять».

Поезд подходил к Луге. Он стоял с саквояжем в руке. Я смотрела на него и думала:

«Никогда в жизни ни с кем не было мне так хорошо и интересно, как с ним». А он

говорил, пожимая мне руку: «У меня в характере такая странность. Я прощаюсь с вами как

будто без особого волнения. А потом как буду тосковать». Он вышел. Я вернулась к

мыслям о возлюбленном. Книга была у меня долго, а на записку я не обратила никакого

внимания и не заметила, как она испарилась. Не помню даже, чтобы я прочитала ее.

В марте Николай Арнольдович приезжал в Петербург повидаться и познакомился с моими

родными. В апреле, на пасхальной неделе мы с ним встретились в Риге у его родителей.

Мать его была русская, удивительно милая старушка. Мы с ней прочно подружились на

всю жизнь. Ей очень нравилось расчесывать мои волосы, плести и расплетать косу. Отец

Николая Арнольдовича был отставной полковник, типичный немец-рижанин. Его предок

фон Вейтбрехт был выписан при Петре I из Германии для организации книжного дела в

России. Дед Николая Арнольдовича был вицегубернатором Риги. Помню, как его отец во

время нашего у него пребывания сделал мне замечание относительно неправильного, по

его мнению, употребления глагола «любить» в русском языке. «Как можно говорить: я

люблю маму, люблю жениха и люблю гречневую кашу! Надо сказать – Ich esse gern – я

охотно ем».

В то время я воспринимала замечание своего свекра о слишком широком значении

русского слова «любить» с юмором, объясняя его указание немецкой точностью и

аккуратностью. А вот теперь, когда за истекшие 50 лет мне удалось познакомиться еще с

несколькими европейскими языками, нахожу, что до некоторой степени он был прав.

Я не говорю про гречневую кашу, в любви к которой мы не одиноки, так как французский

aimer также включает и продукты питания. Но некоторые европейские языки имеют даже

точную терминологию, различную для любви дружеской и романтической. Так, например, в английском языке to love и to like, в итальянском – amare и voler bene. Мне нравится

определение дружеской любви у итальянцев – voler bene – желать добра. Испанский глагол

amar и немецкий lieben передают все виды любви и уважения. Но для каши у них имеются

особые выражения – gustar и essen gern. Польский глагол kochat moyce имеет

исключительно отвлеченный, а не материальный характер любви.

Свекр был большой любитель чтения. На книжной полке в его кабинете почти все книги

имели надписи «прочел» и его инициалы. «Чтобы не читать несколько раз одну и ту же

книгу», – пояснил он мне. Я впервые попала в немецкие город и в немецкое общество.

Рига поразила меня чистотой и массой зеленых насаждений. Летом город утопал в цветах.

Такой же несвойственной нам, русским, чистотой и порядком отличались все квартиры, где я побывала. Николай Арнольдович сказал мне, что у них принято надевать на ночь

чехлы на мебель. Чтобы получить полный отдых, жители, рано ложась спать, закрывали на

ночь ставни. Обедали часа в 23, сытно, вкусно, но не тяжело. Не было у них наших

мясных супов, на первое обычно подавалось мясное с обильным соусом из овощей, а на

второе сладкий суп из сушеных или свежих ягод, яблок, пива, молока. В 5 часов рижане

пили кофе с чудесными сдобными булочками, какие выпекались только в Риге. Вечером

легкий ужин, часто только простокваша. Такой режим, возможно, способствовал здоровью

и хорошему настроению жителей. Женщины отличались свежестью и полнотой,

напоминали сдобные булочки. Нигде, ни в каких дачных садах не слыхала я таких взрывов

смеха и веселья, как на рижском взморье. А объект веселья – какие-нибудь качели или

даже просто качальная доска. И веселились отнюдь не дети, а взрослые люди.

30

В июле 1899 года в деревенской церковке близ Журавки состоялось наше венчание.

Присутствовали только мачеха и братья. По дороге в церковь я сказала

Николаю Арнольдовичу: «Обряду, который сейчас совершится над нами, я не придаю

никакого значения. За одно могу ручаться – я никогда не изменю тебе. А если разлюблю, скажу. Хочу думать, что и ты поступишь также».

На другой день после свадьбы мачеха была неприятно удивлена, когда прислуга, в отличие

от новоявленной «молодой барыни» стала называть ее «старой барыней».

Николай Арнольдович перед женитьбой получил отдельную квартиру в три комнаты. Из

Гатчины нам прислали мебель, поставленную у знакомых после смерти отца. Так приятно

было увидеть вещи, привычные мне с детства. Братья дали мне тысячу рублей, столько же

получил Николай Арнольдович от отца на обзаведение. Все это дало нам возможность

устроиться довольно уютно. Кроме того, братья внесли в банк 5000 в порядке реверса.

При царском режиме молодой офицер получал разрешение на женитьбу только в том

случае, если он или его невеста клали в банк неприкосновенный капитал в размере 5000.

Деньги эти по истечении положенного срока полностью им возвращали. На 400 рублей

процентов с этой суммы мы одевались.

Выплатой этой суммы закончилось мое право на наследство отцовского имения. Но закону

мне полагалась только четырнадцатая часть недвижимого имущества.

За мою долгую жизнь мне часто приходилось наблюдать молодоженов в первый год их