Чтение онлайн

Олите я сделалась настоящей бригадной дамой. Уже больше не тосковала. Возилась с

дочкой, обшивала ее, хозяйничала, играла в винт. Танцы, несравненно лучше

обставленные, чем раньше, уже не доставляли мне прежней радости. За невозможностью

изменить среду, в которой мне приходилось жить, я сама приспособилась к ней. В

конечном счете, люди являются главным двигателем жизни. В Олите я встретила

симпатичных людей, с которыми сошлась и подружилась. Перед рождением ребенка

Николаю Арнольдовичу предложили квартиру в четыре комнаты, в которую мы и

переехали. Внизу под нами жила семья полковника Савримовича. Он сам был

деспотичный, скупой и на двадцать лет старше своей очень миловидной супруги

Наталии Васильевны. С ней мы скоро сделались друзьями и на всю жизнь не прерывали

отношений. Наталия Васильевна была только на год старше меня, а, когда я вышла замуж, имела уже четырех дочерей. Одновременно с рождением моей Наташи, она произвела на

свет пятого ребенка, сына. Ее материнская опытность была громадным подспорьем для

меня. Чуть какое-нибудь непонятное явление у моей дочери, бегу вниз к

Наталии Васильевне за советом.

32

Над нами жили супруги пан и пани Рачко. Рассказывали, что во время пребывания

43 артиллерийской бригады в Вильно, там проживала очень бедная польская семья.

Младшими членами этой семьи были две дочери-красотки. Пан Рачко, некрасивый,

скучный, неприятный, заполучил в жены одну из них. Блондинка, в меру полная,

белорозовая, она была олицетворение физического и душевного здоровья, благоухающей

свежести цветка. Муж был отчаянный служака, чем дышала и жила жена никто не знал.

Супруги никогда не бывали в клубе, ни с кем не были знакомы домами. Я видела

пани Рачко только на прогулке по шоссе, ведущему к Неману. Это был олитский

Невский проспект. В квартире Рачко царила мертвая тишина. Супруги были бездетны.

Только изредка у нас было слышно, как пани упражнялась на рояле. За год до войны в

бригаде появился очаровательный, изящный мальчик – подпоручик Прейс. Говорили, что

он музыкален и хорошо играет на скрипке. И вот каким-то непонятным чудом этот

прелестный молодой человек перешагнул порог квартиры Рачко и стал бывать у них. До

меня стали доходить сверху звуки Крейцеровой сонаты. Медленно, старательно трудились

пани Рачко и Прайс над разучиванием этого гениального произведения. Разразилась

японская война, мы спешно покинули Олиту. Дальнейшую судьбу пани Рачко я знаю

только по рассказам очевидцев. Какая-то часть бригады была отправлена на войну во

вторую очередь или просто оставалась в казармах – не помню. В эту группу попал и

пан Рачко, и Прейс. Очевидно, разучивание Крейцеровой сонаты продолжалось, пока не

оборвалось самым трагическим образом. Говорят, пани Рачко без памяти влюбилась в

Прейса. О его чувствах никто ничего не мог сказать. Но когда Прейсу пришлось покинуть

Олиту, пани Рачко застрелилась. Смертельно раненая, она прожила несколько часов. И

каждый раз, как к ней наклонялся убитый горем муж, она говорила: «Не трогайте меня, дайте мне умереть спокойно. Я жить не хочу и не буду».

Был у нас в бригаде капитан Шульц, маленький, ничтожный, исключительно безобразный.

Как-то раз он поехал в Вильну и всем на удивление привез оттуда молодую жену, сестру

пани Рачко. Это была женщина необычайной красоты, типа пани Рачко, но несравненно

красивее. Мадонна, на которую хотелось молиться и нельзя было налюбоваться. И

обезьяноподобный муж всегда неотлучно при ней. Ничего не знаю о ее дальнейшей

судьбе.

После Добужинского командиром 43 бригады был Коханов. Это был бравый, красивый

генерал, лет на двадцать моложе своей супруги. Лицо генеральши носило следы большой

красоты, и старость не обезобразила его. Умелое пользование косметикой ее молодило.

Она была очень богата и держала своего мужа в руках. Нам, молодым бригадным дамам, она говорила как бы в предупреждение: «Я не ревнива, но что мое, то мое». Коханова была

очень добра и гостеприимна со всеми, но ко мне она как-то особенно благоволила,

возможно потому, что Николай Арнольдович был адьютантом ее мужа. Однажды перед

бригадным балом она категорически объявила, что придет ко мне завить и причесать меня.

Мучила и жгла меня очень долго, и в результате вечером все удивлялись моему плохому

виду и спрашивали: «Что с вами, вы не больны? И что это за башня у вас на голове.

Насколько вы милее в вашей обычной гладкой прическе!».

Когда наши мужья воевали с японцами, мы обе жили в Петербурге. Генеральша

относилась ко мне очень сердечно и часто навещала меня. И, между прочим, рассказывала

мне о распоряжении, отданном родным по устройству ее похорон, а главное поминального

обеда. Она ассигновала на него отдельно большую сумму, сама составила меню и список

приглашенных, сочинила сама текст приглашения. В нем она просила всех собравшихся не

произносить поминальных речей, не плакать, не грустить, а побольше есть и пить и вести

себя так, как будто бы она, живая, принимает участие в их трапезе. «Отдав такое

распоряжение, – закончила она свой рассказ, – я легко стала думать о смерти, которая ждет

меня в близком будущем».

Наиболее яркое впечатление из олитских знакомых оставила у меня жена полковника

Ганичева. Это было на редкость счастливое супружество. В течение двадцати лет они

обожали друг друга. Ганичева была гораздо старше меня. Наше знакомство продолжалось

очень недолго. Вскоре после моего прибытия в Олиту, ее мужа перевели в другую бригаду.