Чтение онлайн

случилось что-то ужасное. А дома была покойная тишина, Нина спала, температура упала.

Помня мое безрадостное детство, я всегда старалась отмечать дни рождения и именины

дочерей. В сочельник всегда зажигалась богато разукрашенная, большая елка. По

великолепию и количеству аттракционов дети особенно любили елку в Морском корпусе, куда мы попадали по приглашению тамошнего главврача А.В. Ливеровского.

Осенью 1911 года я отвезла Наташу в Екатерининский институт. Дело не обошлось без

слез. Няня, которая все рассматривала со своего маленького кондачка, была против всего

нового и еще больше расстраивала девочку. С тяжелым сердцем пошла я на другой день ее

навещать, накупив в утешение полные руки всяких сластей. «Если будет очень тосковать, возьму домой, как-нибудь проживем», – решили мы с Николаем Арнольдовичем. К моему

удивлению, ко мне вышла черноглазая, веселая девочка в институтской форме. Я даже

сразу не узнала свою дочку. Не ожидая моего вопроса, она с места в карьер объявила:

«Знаешь, мамочка, тут так весело, что совершенно некогда скучать». Она была веселого

характера, хохотушка, и большое собрание девочек одного с ней возраста ей понравилось.

Два раза в неделю были приемные дни. Мы никогда не пропускали случая повидать нашу

девочку и снабдить ее конфетами. В институте был установлен хороший обычай делиться

с подругами всем, что приносилось из дома. Поэтому маленькие порции не годились. Как

бы ни было дома плохо, сладкие вещи для Наташи покупались в первую очередь. Лето, двухнедельные рождественские каникулы и пасхальные каникулы наша Наташа проводила

дома. Горячие масленичные блины, тщательно упакованные, привозились ей в институт.

Лучшей ее подругой по институту была Вероника Мец, впоследствии жена

Бориса Александровича Струве , известного виолончелиста, а позднее профессора

Консерватории, скончавшегося в 1947 году.

Когда Оле минуло восемь лет, мы отдали ее в гимназию Таганцевой . По высокому уровню

хорошо подобранного учительского персонала и основательности знаний, даваемых

учащимся, эта гимназия считалась лучшей в Петербурге. В старшем классе этой гимназии

преподавателем западной литературы была моя двоюродная сестра, впоследствии

профессор Мария Исидоровна Ливеровская.

Удобна была для нас и территориальная близость гимназии. Серьезным препятствием

служила высокая оплата за учение – 150 рублей в год в первых трех классах и 200 рублей в

последующих. Плата в казенных учебных гимназиях была 60 руб. в год. Контингент

учащихся гимназии состоял из детей хорошо оплачиваемых на службе интеллигентов или

просто богатых культурных людей. Николай Арнольдович получал тогда зарплату

200 рублей в месяц и, чтобы оплатить годовое обучение Оли в четвертом классе,

приходилось отдавать месячный оклад. А когда через два года в ту же гимназию поступила

Нина, то мы за двух платили почти два месячных оклада. Кроме того, дети получали в

гимназии горячие завтраки, очень хорошие, но дорогие. Девиз «все для детей» был у нас

всегда решающим в вопросах их здоровья и образования. Кроме того неизменно шло

обучение детей музыке и двум иностранным языкам. Оля была очень способна к музыке, преподаватели говорили о Консерватории. Я никогда не забуду, как хорошо звучала в ее

исполнении «Лунная соната» Бетховена. Нина проявляла исключительную одаренность в

изучении языков. В детстве, до революции она свободно говорила на двух иностранных

языках. Английским она занималась после революции. Николай Арнольдович был

недоволен, что все, что он зарабатывал, я тратила на детей. Ему хотелось, чтобы я была

хорошо одета, имела хорошие вещи. «Посмотри кругом, – говорил он мне, – как у детей, когда они вырастают, мало развито чувство благодарности и как плохо они обычно

относятся к родителям». Такие речи я часто слышала и от других людей. У меня всегда

был один ответ: «Я своим детям дам все, что могу, и ничего не буду ждать в обмен».

Этот период вспоминается мне как один из самых светлых в моей жизни. Созданная мною

семья жила в атмосфере взаимного уважения и любви. Не помню, чтобы я когда-нибудь, рассердившись, повысила голос или произнесла бранное слово по отношению к детям или

прислуге, не говоря уже о муже. К прислугам у меня было особое отношение. Я считала

их членами семьи, и моя забота распространялась на всю их жизнь. Нечего говорить о

питании – они имели все наравне с нами. В моем хозяйстве всего было вдоволь, ничто не

запиралось и не контролировалось. Но был период, когда Ядвига плохо себя чувствовала, недомогала. Я устроила ей дополнительное питание – бутылку молока в день. Также

внимательна я была и к няне. Ревнивой Фране казалось, что дети любят веселую, молодую

Ядвягу больше, чем ее. Она приходила ко мне ябедничать: «Ядвига утром мажет себе

булку маслом», – докладывала она. «Очень хорошо, а почему же вы не мажете, масло

покупается для всех». Я смеялась в душе, дело было в том, что сама няня не любила

масла. Другой раз она высказала недовольство, что Ядвига угощает своих гостей вареньем.

Я опять ответила, что «пускай угощает, варенья у нас много, на всех хватит».

41

Няня два раза ездила в Олиту повидаться с матерью. Второй раз привезла с собой 14-

летнего сына, единственного из трех детей, оставшегося в живых. Он мечтал о профессии

портного. Николай Арнольдович устроил его учеником одного из лучших портных

Петербурга. Праздники он проводил у нас. Бедный мальчик не вынес и года пребывания в

Петербурге. Перемена климата оказалась для него губительной. Он буквально сгорел от

скоротечной чахотки. Мы с Николаем Арнольдовичем делали все, чтобы его спасти. Наша

няня очень горевала после смерти единственного сына. Почти в это же время она потеряла