Вижу с балкона: ночь над Москвойнависла, как балдахин.Ноздри ментолово ширит мороз(им я дышу взахлёб).Ты становишься в городе свой,быть утомившись глухим(слышь его душу ворсом волос,впитывай через лоб).Прошлое точечно щурит в меняиглы звёздных зрачков;небовы крылья на плечи легли,точно густая шаль.Я отгуляла поминки дня,нынче мой план таков:рухнуть ввысь, как во снах моглите, кому яви не жаль.Сон… В баламутную благость клонюсьгривой оттенка «смоль».Только милее всё-таки жизнь:я выбираю её.Вижу с балкона в формате News:ночь одержима Москвой.Что ж, как обычно: того держись,что априори — твоё.Искренним скопом солнечных искр,россыпью жарких ос —душу вышёптывают фонарив гулкую темноту.Быть иль не быть, вниз или ввысь —это глупый вопрос:если цель тебе выбор дар ит —значит, поставил не ту.Щурит МОЯ недолунный глаз,месяцем истончав, —бежево нежась на Божьем дне,в звонкой звёздистой глубине,мной умиляясь над «но» и «не»(слёзы — по мостовой):высью влечёт серповидный лаз,ласков и величав.Вдох. Захлебнуться хочется не —бом, смоляной синевой.Вязким виссоном сгустился газ:Ночь на моих плечах.Я на балконе. Небо во мне.Слепь пустоты над Москвой.
Исповедь
1
Много (да разного!) Фатум ниспосылал,Только (по счастью!) прежде хранил от такого:Мир — мерзопакостно славный салонный зал,Я в эпицентре — к убогим нарам прикован,Всаженным в мякоть нутра накалённым коломК ним пригвождён, не своей несвободы вассал.Мир — миражом, пьяным морем ржи колосится;Я — недвиж им под надёжною кожей ситца,Плёночного целлофана, каким закулёман,Прочно от жизни сладостной защищён…Клоун, своим обернувшийся бледным клоном,Пленно клянущийся: «Я не хочу ещё».Диво! Его бы (меня!) — на потеху выставить.К этому, собственно, я тебе исподволь — исповедь.Исповедь, самую сочность, глупую, лакомую,Вылаканнную особо острой потребностью.Нет, не пойми превратно порывную плату моюЗа неизмерность усопшего нашего «вместе».Нет, не мечись сердечком, не мучься ревностью.Лучше — смейся.
2
Слушаешь, верно, нынче — и страх берёт…Можешь не лгать, каждый сам себе — самый цензор.Прежде, поверишь ли, было всё наоборот:Мир был мне — Рим, я ему — соответственно, Цезарь…Так вот и жили. А жизнь посвежей была.Я, баламут по природе, гулял по бал ам(Это, пожалуй, прыжок в ипостась Онегина).Конунгом книгконно нёсся як ногам неги наСрок неопределённый. Теперь же срокПятиминутный мотаю время от времениНа перепутьях мертвенно ровных строк,В буквенных клеймах читая бренностность бремени.Прежде нырял я в чтенье анахоретом,Что со мной сталось? Когда в него, как в острог,Стал я вползать? Эх, давай не будем об этом.Мало-помалу — младость уже немила-с:Череп ослеп осклабленным склепом хотений.Мысли в нём тусклою пляской; их плоские тениЛастятся к стыни стекла незашторенных глаз.Кажется, нары мои — неразрытый курган.Окаменелые рёбра — сродни надгробьюСтарых страстей. Только сердце дурною дробьюРвётся зачем-то обратно в постылый гамЖизни, которая вкруг моего-то ложаСвой продолжает лживый кружить карнавал.Парами ложе обходят — и всяк вельможа:Каждая рожа на ту, что подле, похожа;Вместе — ни дать ни взять, хоровод подпевал,О запевале забывших. Смешно: я тожеТелом и делом (грешным!) — средь них бывал.
3
Дело былое. Телу не сдвинуться с места,Телу, что мною звалось и, наверно, являлось…В нём замурован я, взятый под скорбный арест.Я похоронен, но, своенравней норд-веста,Сердце из склепа рвётся, презрев усталость…Хочется в жизнь ему. Alea jacta est. [4]Грудь — есть надгробье.Кол вбит в неё, словно крест.
4
Душенька бурно — наружу, на странный бал.Хочется ей баловаться меж пляшущих кукол…Мир ими полон. Я накрепко кожей укутан:Рвёт её дух мой, как твердь гордых рёбер сломал.Грудь оттрещала. В пробоину дух содержимымХлещет и кажется встарь заточённым джинном.Натиск сердечный выдержать ли надгробью?..Выпорхнул дух с оглушительно бешеной дробью.Вновь на балу я — и в исступленье ищуЛик среди масок, которые мне противны…Не прекращая свой хоровод рутинный,Пляшут вельможи, подобно злому плющуПлотным сплетеньем тел запрудив пространство;Пляшут, как мысли метели, как томные тени…Я в их собранье — мечущийся неврастеник,Вынужденный то продираться, то озиратьсяПо сторонам — где ты, где, о единственный лик?Тело, слепой каземат мой, осталось на нарах.Здесь только дух — он всевидящ, как в сказках старых,Силою чуда, которым в миру возникВновь после смерти — во имя чудесных дел.Дух неустанно ищет. О где ты, где,Светлых очей свеченье,какого стольЖадно желал я, что смог сломать заточенье?О неужель, неужель я тебя проглядел?..Чем прогневил тебя, Фатум? Чем я?..
4
…(также Alea jacta est, лат.— «жребий брошен», досл. «кости в действии») — фраза, которую, как считается, произнёс Юлий Цезарь при переходе пограничной реки Рубикон на севере Апеннинского полуострова.
5
Ты.Тебя вижу — сонмом спасённых чувств.Ты.И навстречу всеми ветрами мчусь.Всеми силами,всею возможной страстью —Мчусь к тебе.Здравствуй.Видишь меня? Глаза поменяли окрас.Я только дух. Я умею только любовь.Здесь-тос тобой не останусь — поймёт любой;Разве что в вечность мог бы тебя украсть —Только не стану. Захочешь — пойдёшь и так:Лишь отживёшь — и наступит пора для ней.Чуешь меня? Чуешь… чуешь… ломаный такт:Скачет твоё сердечко, да знай сильней,Будто и мыслит о том лишь, как бы ускориться.Полно, живи. Глазами не стекленей.Здравствуй, единственный лик. Здравствуй, искра солнца.Искра солнца в театре томных теней.
«Зналось ли мне, что случается в жизни любовь?..»
Зналось ли мне, что случается в жизни любовь?Снилось ли мне, что бывает она такою?Что занедужу, неба хлебнув, словно корью,Ей — безнадёжно блаженною, колдовскою,Сущею жаром двух окаянных лбов…Мой — накалён, твой — под стать. Горизонт — в наклонную.Клан полупьяных пополнен столь резво-чинно.Знаю: ты понимаешь меня, влюблённуюБесповоротно, безвременно, неизлечимо.Время умеет, оказывается, сгущатьсяВ солнце, какое по тесному лазу горлаПульсно восходит зенитом из глаз лучиться,Чтобы они светлели, сочась сейчастьем…С пристальным нетерпеньем голодной волчицы —Веришь? — любви ждала я какой угодно,Да настоящей пришлось по силам случиться.
«Вы, вероломно в душу, как в монастырь…»
Вы, вероломно в душу, как в монастырь,Рвавшиеся вороватымипилигримами, —В вашу честь полыхают эти мосты,Горем горят, хоть казались встарь — негоримыми.Пламя крыл ится над спинами их горбатыми,Крылья-то борются с ветром багряными сукнами…Я монастырь — из таких, что рыдают набатамиИ с трудом становятся неприступными.Я монастырь; душе за прочными стенами(Теми, что кажутся — серой девичьей кожицей)Слаще скукожиться, нежели всуе тревожитьсяВами, незваными да разномастно смятенными.Видно мне: заревом рыжим лазурь окровавилась,Огненным крыльям не набушеваться досыта!Гости назойливы — знаю я вашу коварность,Снова полезете самым бесстыдным способом…Ест мне глаза-бойницы кислый дым,Грош полнолуния — плата за домыслы грешные…Рушатся в ров и тонут один за однимТрупы мостов — обескрыленные, обгоревшие.Я окружён им, водами — чинными, чёрными,Непереплывными для пилигримовых полчищ,Девственно гладкими, словно сама исконность.Я — монастырь. Я башнями вышусь точёнымиВ уединении. Что ж ты, душа, лопочешьГорестно — коль одиночеством успокоилась?..
«Бог на ладони моей распахнулся крестом…»
Бог на ладони моей распахнулся крестом,Ласково глядя в серую гладь потолка.Сгусток покоя крошечно-золотой —Негой теплыни в заиндевелость кожи.Март — а зима никак не покинет престол:Там, за стеною, пурги неустанный стонУлицы лижет. Знаю наверняка:Вторник сегодня. Разум, о, сердцу вторь!..Окоченевшая, в людной томлюсь прихожей.Дверь на меня взирала надгробной плитой:Скрипнула — закопошился в желудке такой жеЛипко-холодный дремавших червей клубок.Ручку рванувши, вхожу. Хладь очков запотела.Жидкую душу в сосуде продрогшего тела —Через порог я решилась, держась за бок.Очередь. Горечь слюны. Не желая полемик,Тихо сижу в хвосте, надломившись в коленях,А на ладони — крестом распахнутый Бог,Капля истомно-горячего эликсираМудрости, правды, вечности, светлой силы…Богглядит в потолок,Я же — в Господа сироВгрызлась взором трясинным — крепко, спесиво…Взором вцепилась в Спасителя. Save my soul!..— Девушка! Очередь ваша!— Уже? Спасибо.Вставши, ползу к окошку побитой псинойС Боженькой, сжатым истово в кулаке.Месит, свистя, массу мыслей мастак-муссон:Там, в голове, не смолкает метели стон…Господи, кем становлюсь я, родимый? Кем?..Отче наш, иже еси на небеси,Силы дай мне вконец не лишиться сил.Отче наш, да святится имя твоё…Жар в кулаке — знак того, что я не одна.Хлеб наш насущный дай нам днесь — как данаСпесь — приклонившись, в квадратный глянуть проёмОкн а—Чуя под сердцем зуд нетерпения, зуд…Бог в кулаке — сгустком нежности. Добр он к нам,Точно привыкший к тому, что его — сдают.Отче, долги земные прости, словно встарь, —Да до того, как я окажусь должна…Не серебром тридцатка, за грамм — косарь:В наши дни такова распятью цена.Крест мой на вид — сантиметра два в высоту;Грамма на три потянет — считай, повезло!Иль залатать долговые дыры в быту,Иль даже к маме (денька на четыре) — в село,Иль, может, плюнуть — да закрутить сабантуй,С другами скинувшись на незабвенный пир…Господи, кто ж там гудит во мне: «Эх, не болтай — бунтуй!..»Господи, укрепи.Нет мне свечения сочно-спокойных лампад.Это ломбард.Отче наш, да не введи нас во искушение…Отче наш, да избави нас от лукавого…— Девушка! Что вы хотели? — о, это уже не я.— Девушка, мы закрываемся! — это карма.Улица. Мутью, никак, настоналась метель.Странно светло — захлебнуться в будничном гаме.Суетный город на головы зданий наделНебо моё — обессиленное, обессиненное.Крест в кулаке. Залежавшийся снег под ногами.Господи, ты со мною, со мной… Спасибо.
«Штиль в глазницах; окаменевши, ослепло в них море…»
Штиль в глазницах; окаменевши, ослепло в них мореИ подёрнулось гладью — незрячею, ледяной.Мрак сгустившимся холодом всякого множит на ноль…Губы смертно срослись. Обезличена странною тьмою,Подпираю какую-то стену усталой спиной,Штукатурку вслепую до этого тщетно обшарив:Не сыскалось дверей. О, тоска мне сестры родней!..Ночь всеядна. Не спрятаться в доме бездверном от ней!Зябко кутаю душу лохмотьями дел обветшалых,Грею углями тлеющей славы минувших дней,От борьбы укрывая наследьем былого скудным.Только душам того не надо, счастливым вольными…Омертвевшее было, жарко течёт по скуламМоре, в дырах глазниц заплескавшись солёными волнами…Шаг от стены — не боюсь, коль внезапно вспомнила.Шаг в темноту? Рот разверзся раной — ори!Чрез плечо обернувшися, вижу: неоспорим,Хлещет свет из распахнутой двери на звук ГосподнегоИмени, шёпотом мною произнесённого.Утопая в сиянье, порывом духа спасённого,В дом гляжу я на голос, зовущий меня изнутри.