Чтение онлайн

— Мне… Мне вас порекомендовал… Ваш друг, но он просил не называть его имени. Он сказал, что вы человек чуткий, что вы сами из артистического мира и обязательно поможете, — она всхлипнула ещё раз, глядя в потолок.

Аверченко посмотрел в окно. Мимо, грохоча по булыжникам, проехала телега с рыбой, и чайки с пронзительным криком бросились ей вдогонку.

— Неназванный друг, говорите… — медленно произнес он, разглядывая перо на ее шляпке. — Ну, хорошо, неназванный, так неназванный. И чем же я вам могу помочь?

— Я… Я оказалась в безвыходном положении, — начала она с порога, и голос ее задрожал так натурально, что дрожь эта передалась даже перу, лежавшему на столе. Она едва не разрыдалась, но с видимым — очень видимым — усилием сдержалась, прижав платочек к губам. — Я приехала в Крым вместе с мужем…

Перед словом «мужем» Аверченко уловил крохотную паузу, ту самую паузу, которую делает человек, когда ему нужно выудить из памяти давно заученную ложь. Это была пауза, длиною в одно биение сердца, но для уха, привыкшего слушать актеров на репетициях она прозвучала громче выстрела.

— Так, — подал реплику Аркадий Тимофеевич, откидываясь в кресле и приготовляясь слушать. Кресло опять жалобно скрипнуло, словно предупреждая хозяина, что не выдержит длинной истории.

— И неделю назад он исчез! — трагические интонации в ее голосе услышал бы и глухой.

— Исчез? — переспросил Аверченко ровным тоном, каким говорят с детьми, когда те утверждают, что видели в саду живого слона.

— Да! Вышел из квартиры — мы здесь квартиру снимаем, вернее, квартирку, в доме на Соборной, где раньше жил какой-то податной инспектор, — вышел утром за папиросами, и не вернулся! Вот уже седьмые сутки пошли!

Аверченко помолчал. Он посмотрел на ее руки, которые нервно теребили край платочка. Руки были холеные, с остатками маникюра, но без колец.

— Он военный? — спросил наконец Аверченко, закуривая новую папиросу.

— Кто?

— Ваш муж.

— Серж? Нет, что вы! — дама даже слегка улыбнулась, будто ее сравнили с лавочницей, муж которой ушел воевать за зеленых или красных. — Он человек совершенно мирный.

— Стало быть, служит по гражданской части? Может быть, в земской управе или в продовольственном комитете?

— Он вообще не служит! — дама гордо подняла голову, и в глазах ее зажегся вызов, какой бывает у людей, которые бравируют своим презрением к службе, не имея при этом иного источника дохода. Кому вызов? Зачем вызов? Аверченко не знал, но вызов этот его заинтересовал.

— Значит, он частное лицо? Торговля? Или, быть может, он состоит при каком-нибудь благотворительном обществе?

— Он писатель! — заявила дама таким тоном, каким говорят «он Романов» или «он граф Толстой». — Именно поэтому я и пришла к вам! Писатель писателю должен помочь в беде, это я точно знаю! У вас, у служителей муз, свои неписаные законы, разве не так?

Аверченко почувствовал, как в груди его закипает нечто среднее между смехом и досадой. Он вспомнил слова Чехова о том, что среди писателей встречаются люди всякие, и этики особой нет, а есть только совесть, да и та у каждого своя, если, конечно, её не заложили в ломбард.

— Писатель, говорите, — Аркадий Тимофеевич решил держаться тона невозмутимого, словно утес на берегу Волги, о который бьются волны житейских историй. — И какие же книги он написал? Может быть, я их читал? В наше время новые имена редки, и каждое на слуху.

Дама слегка смутилась, но быстро нашлась:

— Он ещё пишет. Первый роман. Но это будет великая книга! В ней будет всё: и любовь, и страдания, и поиски смысла жизни, и картины нашей несчастной родины. Серж говорит, что это будет как «Война и мир», только короче и глубже.

— Хорошо, хорошо. Значит, неделю назад он вышел из дома за папиросами — и не вернулся?

— Именно так! — подтвердила дама, энергично кивая.

— Значит, вы пришли дать объявление? — Аверченко взял со стола бланк для частных объявлений и демонстративно обмакнул перо в чернила.

— Объявление? Какое объявление? — в ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Обыкновенное. «Пропал такой-то, Серж, писатель, вышел из дому тогда-то, одет в пальто серого сукна, шляпу, просьба знающих о его местонахождении сообщить в редакцию газеты 'Юг России». Или вы хотите дать ваш адрес? В газету надёжнее, поверьте. Народ у нас любопытный, любят читать о пропажах, иногда и помогают.

— Я вообще не хочу давать объявление! — дама даже топнула ножкой, левой, в том самом прочном башмаке для горных прогулок.

— Напрасно. Опубликованное у нас объявление прочтут тысячи, нет, десятки тысяч человек. В Севастополе, Ялте, Феодосии, по всему Крыму, и даже в Константинополе и прочих местах. В Париже! И очень часто пропавший находится, уверяю вас. Был у нас случай: купец потерялся, дали объявление, а он через три дня сам пришел в редакцию с извинениями — оказалось, загулял с цыганами. Вы бы видели его лицо, когда он читал о себе в рубрике «Происшествия»!

— Нет, мне это не подходит, — решительно заявила дама, сжимая платочек в кулаке.

— Нет? Тогда чем же вам может помочь газета?

Она набрала в грудь побольше воздуха, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:

— Я… Я осталась без средств! Совершенно! Серж… Все деньги были у него, и он забрал их с собой. Деньги и… и мои драгоценности! Фамильные, от бабушки, между прочим! — она-таки всхлипнула, и стала вытирать глаза платочком, на котором, заметил Аверченко, не было ни слезинки, лишь пара пылинок, прилипших от стола.

— Тогда вам в полицию, — рассудительно сказал Аркадий Тимофеевич, поправляя манжету.

— Какую полицию? Какая в наше время полиция? — возмутилась дама, всплеснув руками. — Что вы мне говорите! Власть меняется каждые два дня, кто их знает, чьи они сегодня, а чьи завтра? И потом, Серж… Серж мне этого не простит!

— Тогда, право, не знаю, что я могу для вас сделать? — Аверченко развел руками, давая понять, что разговор подходит к логическому концу.

— Но я же ясно говорю — мне нужна помощь! — дама опять притопнула левой ножкой, и башмак издал глухой, солидный стук, каким стучат сапоги по мостовой, а не дамские туфельки по паркету.