Чтение онлайн

Подошли мы, стало быть, шагом — не рысью, упаси ковыль — к линии Сальково — Мелитополь. Там, по прежним планам товарища Егорова, нужно было держать оборону, зарыться в землю, понаставить пулеметов. А по новым, прожектерским, планам — оттуда наступать. С марша, не развертываясь.

Передовые отряды спешились в балке, в кустах татарника, ждут подхода основных частей. Ждали сутки, ждали двое. Пока ждали — всё кругом, извините за подробность, засрали. Нужников походных не отрыли — мы ж не баре какие. У нас и инструмента нет — рыть. Не ждали. А зараза от этого — знаете — разносится быстро. Может, мухами, может, ветром, я не учёный, не доктор, я командарм. И вот лежат у меня в лазарете уже полтыщи бойцов, и не от пули, а от того, что воду хлебнули. А что лазарет, название одно — лазарет. Кто в палатке, а кто и за палаткой, в тенёчке. И лекпом суетится, йодом крестики на лбу ставит тем, кто отмучался.

Напротив нас — второй армейский корпус генерала Слащева. Якова Александровича. Зверь умный, опасный, в белом кителе на крыше командирского вагона стоит, в бинокль смотрит. Зубы скалит. Имя себе уже сделал — защитник Крыма. Но сколько у него сабель, сколько штыков, сколько пушек — я не знаю. Агентуры у меня нет. Не успел создать. Послал я конную разведку — из тех, кому здоровье позволяет в седле сидеть не корячась. Уехали два десятка лучших разведчиков. Вернулись — четверо. Остальные сгинули. И что они видели? Мало. Туманы, дымы. А что слышали? Гул моторный.

А в небе — летуны слащевские. То есть не слащевские, конечно, а сволочь интернациональная. Летают высоко, нахально, никого не боятся. Тоже, стало быть, разведка. Летуну в небе всё видно как на ладони: и где наши эшелоны, и где штаб, и где всё. С земли его не достать, из винтовки не сбить, потому что высоко. Без опаски летают. Да не поодиночке, а парами, тройками, по шесть машин сразу. Богато, стало быть, живут. У нас в Первой Конной тоже есть летуны — десять аэропланов, «ньюпоры» да «вуазены». Только они еще в Майкопе, голубчики, стоят на аэродроме, потому что горючего нет. Ждут железнодорожные цистерны с горючим. Будут, будут цистерны — со временем. Человеку сказал — надо, он и пошел. Лошадь голодную хлестнешь нагайкой — тоже пошла. Аэроплан же сколько ни уговаривай, сколько ни бей — не полетит без горючего никак. И на угле они, проклятые, не летают. И на овсе — тоже. А жаль.

Стало быть, у врага воздушная разведка работает. Всё видят Могут назад слетать, за линию фронта, сбросить вымпел со схемой, где и как. А могут по радио передать, искровым телеграфом, точки-тире. Очень удобно, особенно для корректировки артиллерийского огня. Сидят ихние офицеры в небе, видят, куда снаряд лег, и командуют: «Правее, левее, доворот ноль-два». И бьют потом с точностью часовщика. В Конармии таких искровок на аэропланах нет. А у врангелевцев — не знаю, есть, поди. Мне разведка не докладывает. У меня разведки в Крыму нет, хоть ты тресни.

Значит, летают они, сволочи, и листовки разбрасывают. Психически действуют. Идите, мол, к нам, пишут, у нас и кормят, и поят, и бить не бьют. И картинки рисуют: красноармеец ложку с кашей тянет. Врут, конечно. Белые — они тоже звери, в плену у них не сахар. Но каково голодным, оборванным, завшивленным бойцам читать такое, а? Каково, когда в животе бурчит, а тут тебе кашу сулят?

И тут, на беду, артиллерия наша подоспела. Стали занимать позиции на пригорках, рыть окопчики для орудий. Без артиллерии нынче против Слащева не суйся. А Слащев, видать, только этого и ждал. Тут же начал обстрел из своих гаубиц, хорошо, четырехдюймовок. Но такой обстрел, будто у них снарядов полный Крым, как картошки в прежние года. Не жалеют. Как кувалдой — бух! Бух! Бух! Земля стонет, кони рвутся с привязи, а снаряды все точнее и точнее ложатся. Явно с воздуха корректируют. А потом летуны опустились пониже, и — из пулеметов! Пули так и секут, так и крошат. Мы, конечно, стреляем по ним из карабинов, из «максимов» пытаемся достать, но какое там… И главное, только один смельчак выстрелит — летун разворачивается и очередью по тому месту. Выбьет раз, выбьет два — больше желающих не находится. Не хотят ребята на рожон лезть, на верную смерть.

Тут я бронепоезд ждал. «Черноморец» назывался. На нем тоже две гаубицы, и пулеметов дюжина. Сила! Мне его обещали, клялись и божились, что подгонят к самому началу нашего наступления. Не прибыл бронепоезд. Где-то в десяти верстах от линии фронта пути разобрали — это уж потом сказали. То ли диверсанты, то ли кто. Стоит «Черноморец» в чистом поле, и пар выпускает. И толку от него — ноль.

Вижу я — ждать нечего, ибо время играет против нас. Тут разведчики мои, что живыми вернулись, докладывают: неприятель в трех верстах, и в атаку не торопится. Окапывается. Значит, ждет нас. Если враг не идет на Конармию — Конармия идет на врага. И мы пошли. Потому что приказ есть приказ, и потому что хуже нет, чем ждать и догонять. Лучше рискнуть и проиграть, чем не рисковать и проиграть. Может ведь так выйти, что и победим?

Перед нами — у белогвардейцев — окопы полного профиля, с козырьками, с пулеметными гнездами. Это бы еще полбеды. Мы и не такие брали. Но за окопами — танки. Две дюжины танков. По виду французские. Стоят, пышут гарью и бензином. Танк, братцы мои, это беда. Его ни пулей, ни шашкой, ни отчаянным «ура» не возьмешь. Он железный. Трехдюймовка да, из трехдюймовки можно подбить, если попасть, конечно. Только наша артиллерия позади осталась. И не до того ей, нашей артиллерии: под огнем земным, под огнем небесным. Расчеты наши геройствуют, но погибают.

И пошли мы в атаку. Кричать «ура» — не кричали, берегли голоса. Только свист да мат. Лошади чуют беду, храпят, закусывают удила. Летим лавой, широко, вольно — как в кинохронике. А танки потихонечку, шажком, ползут навстречу, и из пулеметов строчат, из пушек палят. Осколки, гарь, кровь. Кони падают, люди падают, всё падает. И сверху — летуны. До десяти аэропланов сразу. И тоже из пулеметов, и бомбы кидают небольшие, осколочные, для пехоты. И пехота белая — не дремлет, из окопов валит, залпами бьет. Машина смерти, одним словом. Не бой — бойня.

Наукой воюют, с системой. Чувствуется, что офицеры у них не дураки, и техника у них есть, и снарядов — хоть жопой жуй. А мы — с шашками наголо да с патронами 16-го года выпуска. Вот так, не торопясь, шагом, они и дошли до железной дороги Сальково — Мелитополь. Наши потери за четыре часа — триста сабель, тысяча штыков, восемь орудий, шестнадцать пулеметов.

Что я могу сказать? Могу сказать прямо, как на духу: Врангеля победить и нужно, и можно. Обязательно победим, никуда он не денется, барон. Но не наскоком, не лихой кавалерийской атакой, не так, как призывают разные тыловые «стратеги», которые от войны только по карте и знают, что красные стрелы чертить. Вперед кричат, и не считаться с потерями! Даешь Крым!

Очень даже нужно, говорю я вам, считаться с потерями. Потому что каждый потерянный боец — это мой сын. Каждая павшая лошадь — это моя кровь. А иначе — армии будут гибнуть, а Врангель будет крепнуть. Он, сукин сын, тоже учится. Он у себя в Крыму порядок навел, землю пообещал крестьянам — так, для виду, — и теперь у него не просто банда, а армия. Организм.

И второе. Есть у меня, товарищи, подозрение тяжкое, что среди вас — здесь, в этом штабе, за этим столом — есть враг. Коварный враг. Тот, кто послал Первую Конную армию на убой. Без подготовки, без разведки, без авиации, без бронепоезда, без теплых вещей, без нормального пайка, без времени на перегруппировку. Когда она вместе, армия — никому нас не одолеть. Так решили по частям бить. Давай, Семен, навались грудью, а там — как бог даст.

— Те, кто на бога уповают, — Будённый оглядел всех еще раз, и взгляд его был уже не просто недобрым — страшным, — они в Троице-Сергиевой лавре сидят. А мы — Красная армия. Мы на разум уповаем. И на железную дисциплину. И на правду.

Он резко повернулся, бросил указку на стол, так что та подскочила, и пошел к выходу. На пороге остановился, обернулся.

— Майское наступление провалилось потому, что в бой нас вела глупость, или предательство. В следующий раз — будет иначе. А кто эту глупость спланировал — тот ответит. По нашему, по-конармейски ответит.