Чтение онлайн

Дошло, наконец, насколько двусмысленно и неуместно все это выглядело со стороны. Некоторые коллеги, не скрывая любопытства, высунули головы в коридор, чтобы полюбоваться на заклание бедной Яны. А я и не сопротивлялась, куда, самой было страшно!

– Вы могли бы позвонить по телефону или попросить, чтобы я написала объяснительную.
– Я старалась звучать убедительно, но, кажется, переборщила с вежливостью. Стоило мне произнести злосчастное «Вы», как глаза Игнатова снова зажглись обидой.

– Проблема в нашем поцелуе, Яна? Тебя это смущает? – прямо спросил он.

Я не дрогнула. Знала, что так будет, и заранее отрепетировала ответ. А потому очень правдоподобно вскинула брови и перешла на драматичный шепот:

– Поцелуе? О каком поцелуе идет речь?

– Предлагаешь повторить? Это бы освежило тебе память.
– Хвала небесам, что взглядом нельзя было прожечь насквозь, иначе бы Игнатов превратил меня в кучку пепла.

– Виталий Геннадьевич, я не пью шампанское, а в тот вечер отошла от своих правил, к тому же ничего не ела. Я не помню, что было на корпоративе. Если вдруг я вела себя как-то неправильно или вызывающе, то я прошу у вас прощения и обещаю, что такого больше не повторится.

– Не повторится, значит...
– Он равнодушно полоснул по мне взглядом и снова щелкнул ключом в замке, чтобы открыть дверь.
– Я это учту, спасибо, что сказала.

Меня затошнило. Я ненавидела вранье всей душой, а за это утро не сказала ни слова правды. На шее все еще виднелись следы укуса Игнатова, которые я тщательно замазала тональным кремом. Иногда, уверенная, что Олег на меня не смотрит, я касалась кожи рукой, чувствуя, как жар пульсирует на подушечках пальцев. Ниже живота сладко ныло каждый раз, когда я вспоминала, как меня трогал чужой мужчина. Как нежно касался губами моих губ, как крепко сжимал в своих объятиях, как без слов обещал мне дать гораздо большее. И самое страшное, что ночью, когда я была близка со своим мужем, я ощутила себя настоящей изменщицей. Только вот в своей дурной голове изменила я не Олегу. А с Олегом. Предала что-то красивое и чистое, что началось в грязном гардеробе пафосного ресторана. Абсурд. И слегка шизофрения.

Игнатов нарочито медленно прошел к письменному столу, достал из пачки бумаги белый лист и принялся что-то писать. Он игнорировал мое присутствие, будто я была пустым местом, но, судя по ухмылке, исказившей красивое лицо, когда я взялась за ручку двери, отпускать меня на свободу шеф не собирался.

– По какой причине вы не сможете полететь в Москву? – сухой безжизненный голос полоснул по моим нервам.

– По личным причинам, я же объяснила, - едва различимо произнесла в ответ.

А в голове мартышка била в бубенцы: «Ни хренули ты, Яна, не объяснила, дура безмозглая! Как можно было прийти на ковер к шефу, не придумав хоть какую-то отмазку?!»

– Знаете, Яна, если бы вы приплели сюда болезни детей, то я бы в вас разочаровался. Списывать собственную слабость на недуг другого, неспособного ответить, – очень низко. Подойдите, мне нужна ваша подпись.

– Но ведь дети болеют, так бывает.

– Не в этом случае. Яна, быстрей, я не намерен повторять дважды, - он указал рукой на стул рядом с его кожаным креслом.

Я медленно направилась к нему, чувствуя, будто топчусь по огненной дорожке к трону самого владыки Ада. Молнии в угольно-черных глазах не сулили мне ничего хорошего. Остановившись за полметра до указанного места, робко спросила:

– Что вы хотели?

– Сядь на стул!
–  Игнатов рыкнул так, что я вздрогнула и тотчас подчинилась. Он протянул лист бумаги, на котором мелким, бисерным почерком угадывалось едва читаемое «Заявление на увольнение».

– Что это?

– Прочти еще раз, если с первого не поняла.

– Это заявление, оно...для меня?!

– Именно, с открытой датой и местом для подписи. Ты в любой момент можешь поставить крестик и отнести его Брикс, обещаю, даже не придется отрабатывать две недели.

– Вы увольняете меня?! Сейчас?! Это… подло.

– Серьезно? – он вскинул брови.
– Мне казалось, что подло поступаешь как раз ты. А я всего лишь работаю. Это работа, Яна, все это, - Игнатов обвел рукой кабинет, - бизнес и очень большие деньги. Помнишь ты о нашем поцелуе, не помнишь о нем – это касается только нас двоих. А вот твои трусость и желание залезть под одеяло, чтобы переждать командировку дома под сериал, могут ударить по имиджу Мельницы. Я переживу собственную любовную драму, не маленький, но твое поведение сейчас – недопустимо.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, наверняка сделав меня еще больше похожей на измученного зомби. И без того бледная, я не могла спать последние сутки и сегодня едва держалась на ногах от волнения. В словах Игнатова был смысл, и только теперь я поняла, до чего глупо и нелепо выглядела в его глазах. Какая же я все-таки идиотка.

– У меня есть возможность подумать?
– В голосе слышались накатывающие слезы.

– Сутки. Либо подписываешь заявление, либо доводишь свой же проект до финала. Твой выбор не отразится на наших отношениях: я и так понял, что ты имела в виду своей неожиданной амнезией. 

Дверь в кабинет едва скрипнула, и за спиной раздался красивый, но какой-то отстраненный голос:

– Виталик, я занесла…

Гобра чуть запнулась на полуслове и, оглядев меня с головы до ног , добавила:

– Яна, хорошо, что ты здесь. Генеральный хотел продать боксерскую грушу и купить спиннинг для спортивной рыбалки.

– Яна уходит, Катя. Взяла выходные в счет отпуска, - слова Виталика резали острее ножа, - по семейным обстоятельствам. Яна, всего доброго, надеюсь, у вас получится отдохнуть перед важной командировкой.

– Я тоже… надеюсь.

Я едва двигалась по направлению к выходу, ватные ноги не слушались собственную хозяйку. Даже оказавшись на улице, мне не сразу удалось прийти в себя. Сердце стучало как бешеное, в ушах раздавался протяжный звон, руки дрожали. Только в такси я поняла, что в до боли сжатых пальцах до сих пор держала заявление на увольнение.

***

Ресторан, в который меня привел Олег, оказался французским. С живыми цветами, белыми скатертями, без лягушачьих лапок, но с фондю. Это я поняла, как только мимо проплыл официант с ароматной кастрюлькой на большом подносе.

Олег перехватил мой взгляд и горделиво задрал нос. Он забронировал столик, потому что помнил, как сильно я люблю сыр, и такая забота должна была тронуть до глубины души, вот только…не трогало.

Вместо этого меня беспокоили оставшиеся дома дети, с которыми я так и не попрощалась, космический счет за сегодняшний ужин, разговор с мужем, и ядовитое послевкусие, ртутью осевшее в памяти, после встречи с Игнатовым.

На дне сумки лежало смятое заявление на увольнение с открытой датой и само это действовало на меня как криптонит на Супермена. Меня скручивало в турецкий бублик от одной мысли, что чертова бумажка просто существует. Но ни порвать, ни выкинуть ее я не смогла, посчитав это не правильным. Заявление осталось во внутреннем кармане сумки, единственном, который закрывался на молнию.