Чтение онлайн

На протяжении полутора-двух веков, от Фридриха II до Вильгельма II, утверждался в баронских поместьях и бюргерских сосисочных тезис, согласно которому все мало-мальски толковое на российских просторах может родиться только благодаря руководящей деятельности немецкого герра распорядителя; в негласном же подтексте сие означало, что и правящая в России династия есть плод деятельности германской расы господ, предназначенной самим богом командовать и управлять.

Позднее из этого тезиса вылупился гитлеровский подтезис, согласно которому Советский Союз есть лишь географическое понятие, почему земли его народов подлежат отчуждению с помощью великогерманского меча в пользу великогерманского плуга; оное утверждение фюрер с тумбы на нюрнбергском стадионе дополнил в 1934 году сенсационным открытием, что русские сами не в состоянии не только изготовить мотор для автомобиля, но даже поставить его на шасси.

Хотя Вернер Келлер (1) ныне осторожненько поддакивает изречениям покойного фюрера, данное его утверждение он не решается повторить. Что касается более отдаленного прошлого, считает он, именно так дело и обстояло. В прусско-генеральских услугах, оказанных российской державе, был свой смысл. Неплохо бы в подходящих условиях возобновить ту полезную практику. При некоторых ее недочетах, императорская Россия была в высшей степени удобной страной, Ренненкампф и фон дер Лауниц чувствовали себя в ней, как рыба в воде. Образ прусского урядника в России заслонил Вернеру Келлеру все остальное, его формула гласит: Восток минус прусский околоточный есть нуль.

Не увидел Келлер в России народа, совершившего великие творческие деяния вопреки препонам, поставленным тиранией и ее наемниками; взору, затуманенному реваншистской куриной слепотой, не разглядеть силы, проявленной Россией в боях и труде, ее идеальных порывов и свершений, ее самобытной национальной жизни, впитавшей в себя и немало хорошего из опыта других стран. Не существует для г-на Келлера ни сокровищ нашей литературы, ни памятников нашей архитектуры, ни созданных энергией нашего народа городов и заводов, ни послужившего благу человечества гения Попова и Циолковского. Премудрый Келлер уверяет: не было бы Нобеля и Сименса - не было бы русской промышленности; не явись в Петербург мать беспутного Казановы - не было бы русского балета. Нечего уж говорить о том, насколько духовно беднее была бы Россия, если бы Бенкендорф не возглавил охранку и корпус жандармов при Николае I, а Плеве - при Николае П. Утверждению этих истин посвящены, кроме книги Келлера, еще тома и тома.

По праву родства, генеалогического или идеологического, и предаются сегодня углубленным воспоминаниям и размышлениям о последнем русском государе императоре Николае Александровиче в газетно-журнальной империи Шпрингера, в кругах демохристианских и неонацистских. Тень последнего Романова не дает покоя публицистам, с тоской заглядывающим в мутные глубины эпохи династических альянсов, как в некий золотой век Европы.

Особенно чувствительна эта публицистика к теме конечной участи Романовых. Вильгельм, по крайней мере, спасся лично, его русскому кузену, скорбит она, и это не удалось. Теперь, спустя более полувека, над газетно-журнальным царством Акселя Цезаря Шпрингера плывет траурный колокольный звон. Выкатив на ухабистую магистраль антикоммунистической пропаганды катафалк с останками Николая и его семьи, плетется за ним, оглашая боннские окрестности стонами и причитаниями, братия наемных плакальщиков. О, сколь печальна драма, разыгравшаяся полвека назад в Екатеринбурге... Так с августейшими особами культурные люди не поступают...

Размазывают по скулам глицериновые слезы, заламывают руки...

Непосредственный наниматель этих плакальщиц - Шпрингер. Но есть и обер-босс. Имя его - Джордж Кеннан. Архитектор "холодной войны", один из высших, в глобальном масштабе, распорядителей антисоветского фальсификаторства, он давно уже вызывает духов и призраков из прошлого, чтобы с их помощью доказать недоказуемое, а именно: что и в условиях царизма могли сбыться чаяния русского народа о свободе и прогрессе своей страны, если бы большевики не прервали ее развитие в этом направлении; что поэтому "излишними" были в 1917 году революции и Февральская, и тем более Октябрьская. В свете последовавшего за этими двумя событиями полувека, поучает Кеннан, пора пересмотреть некоторые оценки деятельности Николая П, вызванные "эмоциональными крайностями первых лет революции". Для него же, просвещенного джентльмена, свободного от эмоциональных предвзятостей, нет сомнений в нижеследующем: были в России при Николае II и экономический подъем, и промышленное развитие, и интенсивная культурная жизнь, и нарастание элементов демократизма в государственной и общественной сферах, и свободная оппозиция (чего стоит одна Дума, в которой заседали даже большевики!), и свободная разносторонняя пресса. Прославлению всех этих прелестей и посвятил Джордж Кеннан одно из своих фундаментальных выступлений последних лет (2).

Не следует забывать, говорит Кеннан, о многих позитивных усилиях царской администрации, в частности о таких ее заслугах, как "реализация широкой программы модернизации страны, к 1914 году заметно продвинувшейся вперед", как подъем "культурной жизни", которая "в последние годы царизма просто била ключом". Кто знает, не сорвала бы этот благодетельный процесс война и революция, вполне возможно, что Александра Федоровна в конце концов научилась бы писать супругу письма порусски, Вырубова отдала бы свой царскосельский домик свиданий под детский садик, а Распутин перешел бы с "зубровки" на простоквашу.

К прискорбию мистера Кеннана, случилось недоразумение, которого "никто не ожидал": после двух с половиной лет мировой войны "совершенно внезапно начались в русской столице продовольственные беспорядки", в результате которых, ну кто бы мог предполагать, "царское самодержавие рухнуло". Конечно, и мистер Кеннан не может не признать, что свержению самодержавия предшествовала, так сказать, некоторая борьба, ее вели "либеральные и радикальные оппозиционеры", многие из которых "даже вошли в историю России как герои и мученики". Но роль их в совершившемся, он уверен, была весьма относительной, подорвали царский строй не они.

Самодержавие пало, главным образом, потому, что власти не позаботились своевременно о запасе муки для петроградских пекарен. Был бы хлеб, не было бы переворота в феврале. Не было бы переворота в феврале, не произошло бы ничего в октябре. Николая Александровича погубила нехватка саек и кренделей. И жаль, что из-за такой сущей безделицы русская история лишилась столь перспективного деятеля. Николай II, по Кеннану, "имел, несомненно, свои добродетели". Он был человеком "такта, обаяния и хороших манер", хотя, замечает автор вскользь, "он мог бы быть и талантливей, и образованней, и шире смотреть на жизнь, и исходить из более серьезных побуждений, да еще если бы суждена была ему более удачная супруга".

Американцу Кеннану, видимо, легче критиковать дармштадтскую супругу покойного императора, чем, скажем, шпрингеровским публицистам. Но в общем-то для заокеанского идеологического обер-босса хорош и царь, обремененный неважной половиной.

Есть у событий внутренняя логика. Апологеты современных преступлений международного империализма славословят его прошлые злые деяния. Моральные соучастники заговоров и провокаций, организуемых против свободы и жизни народов сегодня, творят легенду из интриг и происков, совершавшихся вчера. Кто возводит ореол над фашиствующими тиранами и узурпаторами, действующими под покровительством Вашингтона в наши дни, тот может тащить из небытия и увенчивать ореолом величия тени тиранов и узурпаторов, подвизавшихся на международной арене в конце прошлого - начале нынешнего века.

Кто сделал своим постоянным занятием апологию дважды разгромленного рейха, требуя его восстановления в границах не то 1939, не то 1937, не то 1914 года, тем нетрудно организовать похоронную процессию, чтобы под звон шпрингеровских колоколов демонстративно оплакивать двух венценосцев германского и русского. Старая дореволюционная Россия была и остается непреодолимой слабостью лидеров и глашатаев германского империализма, от кайзера и Бетман-Гольвега в 1918 году до Гитлера и Розенберга в 1933-1945 годах, и далее - до воинствующих реваншистов типа Штрауса в наше время.

Европа ушла далеко вперед, все большее расстояние отделяет ее от крушений и обвалов начала века. А охотники до чужого жизненного пространства и доныне не могут отрешиться от своих давних галлюцинаций. Они не в силах оторвать взор от петербургских призраков, тех самых, которые, по Алексею Толстому, долго питала и никогда не могла досыта напитать кровью своей Россия.

Им, отставшим от века, все еще мерещится город, стоящий на краю земли, навалившийся, как камень, на грудь России, резиденция русских и немецких сановников и вельмож где на протяжении столетий сменяли друг друга бредовыми видениями дворцовые перевороты и казни. Та история им по душе. Уральского же приговора, вынесенного революцией, они не приемлют, при одном воспоминании о нем скрежещут зубами.