Чтение онлайн

В конечном итоге от всей экспедиционной группы, отправленной из Царского Села Керенским летом семнадцатого года, остались к концу мая 1918 года в ипатьевском особняке: семеро членов семьи Романовых и пятеро обслуживающих (доктор Боткин, лакей Трупп, комнатная девушка Демидова, повар Харитонов, поваренок Леонид Седнев).

Вопреки измышлениям господ Масси, Фрэнклэнда, Хойера и их американских и западногерманских коллег, обращение с Романовыми в ипатьевском доме оставалось неизменно корректным и человечным. Охрана была очень далека от намерения "мучить" и "унижать" их. Романовых в доме Ипатьева не "лишали воды и света"; не "ограничивали 30 минутами прогулки в день"; не "терзали недоеданием"; не "унижали и оскорбляли режимом карцера". Напротив. В комнатах второго этажа поддерживался (насколько это возможно было в тогдашних условиях) элементарный комфорт; расписание дня, чередование занятий было в основном оставлено на усмотрение заключенных; часы для прогулок в саду они выбирали сами; во внутренний распорядок их жизни комендатура, как правило, не вмешивалась. Был у них достаточный врачебный уход: взрослых обслуживал Боткин, Алексея - Деревенько; были нужные лекарства. Красноармейцы, по приказу коменданта, не раз ходили по городу в поисках священника (приводили в дом, например, священника Сторожева, который и устраивал богослужения для заключенных).

"Дом был отвратительно грязен", - пишет Вильтон. Николай в дневнике в первый же день записывает: "Дом хороший, чистый". "Царевны спали на матрацах на полу" (Вильтон). "Прогулки во дворе были ограничены пятью минутами в день... Питьевая вода была рационирована" (Альмединген). "За стол, покрытый грязной клеенкой, их (Романовых.
– М. К.) сажали вместе с прислугой и солдатами... Не хватало тарелок, ложек, вилок. Поэтому они пользовались ложками и вилками по очереди. Ели из общей миски деревянными ложками. Караульные подсаживались к столу; грязными пальцами брали из блюда еду, опираясь локтями о стол, толкали царя и царицу... иные стояли за государыней, навалившись на спинку ее стула и задевая ее" (Вильтон). Караульные за столом "курили... плевались, разбрасывали объедки, нарочито говорили при княжнах непристойности, выкрикивали похабные слова, орали революционные песни". "Пища была отвратительной... В этом отношении делалось все, чтобы довести заключенных до отчаяния. Утром - плохой чай без сахара, с черным хлебом, оставшимся со вчерашнего дня. К обеду - очень жидкий суп и котлета, имевшая весьма мало общего с мясом"... И ко всему этому отсутствие столового и постельного белья.

Правды во всем этом - менее крупицы. Владелец дома Ипатьев упрятал в кладовые под сургучные печати свою посуду и белье, почему и недоставало в первые дни ни того, ни другого. Но вскоре все необходимое, включая дополнительные кровати, было доставлено властями в дом. Перечисленные выше "мытарства" Романовых - попросту злостные выдумки. Впрочем, сами сочинители выдумок, забывшись, иногда опровергают себя.

Так, Вильтон признает: "Дом был в полном порядке, с ванной, горячей водой и олектрическим освещением" (13).

Другой автор пишет: "Питались они, в общем, неплохо, а временами даже хорошо" (14).

И в самом деле, питание было хорошим, если учесть продовольственные трудности того времени. Из лучшей в городе советской столовой заключенным ежедневно доставлялись обеды (обычно из нескольких блюд: мясные супы, жаркое, котлеты, компоты и т. д.). Прислуге был выдан примус, на котором пищу можно было подогревать (вначале это делал поваренок Седнев, а по приезде из Тобольска со второй группой - повар Харитонов). Когда в мае столовую на несколько дней закрыли, обеды для Романовых доставлялись с кухни екатеринбургской партийной коммуны. Готовила им жена одного ответственного работника (колчаковцы потом усиленно разыскивали ее, а найдя, расстреляли).

Вопреки тому, что утверждает г-н Хойер, комендатура не запрещала закупку дополнительного продовольствия для Романовых на городском рынке (на их собственные средства); допускались неограниченно и "приношения" Романовым из окрестных монастырей. Систематически доставлялись им, в частности, из Ново-Тихвинского женского монастыря масло, сливки, молоко, колбасы, свежие овощи - редиска, огурцы, молодой картофель и т. д. Лживо утверждение Соколова, будто в доме Ипатьева удивлялись, "чем жива бывшая императрица". Она якобы питалась одними макаронами, которые подогревали на сковородке на примусе Седнев или Харитонов.

Монашек с даровыми продуктами караульные не гнали от дома, как изображает Хойер, а зачастую сами передавали им просьбы от заключенных. Например, Авдеев, которого Николай в дневнике называл своим врагом ("лупоглазый"), не раз передавал монашкам его просьбу принести табак, в то время остродефицитный, что они и выполняли.

Впрочем, обратимся к записям самого Николая: "Еда была отличная и обильная и поспевала вовремя" (15). "Еда была обильная, как все это время, и поспевала в свое время" (16).

Можно лишь присоединиться к выводу, сделанному одним из уже знакомых нам заокеанских авторов:

"Рискуя повториться, мы должны снова отметить, насколько более благоприятными были эти условия в сравнении с теми, в какие попадали когда-то поборники свободы, заточенные в Шлиссельбург... До самой победней своей минуты Романовы не подвергались дурному обращению" (17).

Конечно, при желании можно было найти повод для капризов. Даже для скандала - это Александра Федоровнa позволяла себе не раз. Ее истерика перед Дидковским с первых минут в Ипатьевском доме - лишь один из таких случаев. Еще эпизод из той же серии. Она заявляет Авдееву и Украинцеву, что слишком мало слуг взяли в дом. Требует, чтобы пустили в дом прибывших с тобольской второй группой. Комендатура отказывает. Как обычно, Александра Федоровна в возбуждении переходит с русского (ломаного) языка на английский, при том "обращается в сторону Боткина, который должен переводить то, что на кричит... Оказавшись между двух огней, доктор повторяет одно: Алекандра Федоровна протестует, она требует к себе председателя областного исполнительного комитета, требует передать (ее протест) в Москву" (18).

Является в качестве представителя Совета П. Л. Войков. Он готов выслушать претензии.

"Рассчитывая, по-видимому, что Войков не знает английского языка, Александра Федоровна при его появлении начала кричать, топать ногами и наступать на доктора Боткина, пятившегося от ее наступления; все ее крики были, конечно, по нашему адресу.

Тогда Войков быстро остановил ее и спокойным тоном попросил доктора Боткина передать бывшей царице, чтобы она не забывала, что она находится под арестом, и была бы в выражениях более корректна, изложила бы коротко сущность жалобы и не задерживала бы его. Он очень занятый человек и не хочет слушать ее истерические крики.

После этого доктор Боткин приступил к изложению ее жалобы. Заключалась ее жалоба в том, чтобы были возвращены все ее слуги и во всяком случае не меньше 30 человек. Если областной исполнительный комитет не удовлетворит ее просьбу, она попросит передать ее жалобу в Москву, В.И. Ленину.

Войков сказал, что слуг им не прибавят, потому что в этом нет надобности. А жалобу, если она желает, он может передать в Москву, - только пусть она изложит в письменной форме. На чем и кончился инцидент" (19).

Иногда Александра Федоровна демонстрирует нечто вроде голодовки встает из-за стола, не притронувшись к еде. Поваренок Леонид Седнев уносит на кухню ее любимые макароны, приготовленные по ее вкусу. Таким образом, она надолго, на полвека вперед, обеспечила своим западным биографам возможность рисовать трагический облик императрицы-великомученицы, которую Россия якобы "сделала козлом отпущения за все свои исторические упущения и неудачи" (20). Но даже и среди сочувствующих Александре Федоровне не все восторгаются ею. "Надо признать, что в те дни ее личных испытаний она мало что обнаружила в себе от русской императрицы. Она своим поведением скорее напоминала супругу прусского генерала, постоянно изводящую окружающих в сознании своего значения" (21).

Дочери Николая выглядели в Ипатьевском доме здоровыми и оживленными, как, впрочем, и их отец. "По виду его, - свидетельствовал бывший комендант, - никак нельзя было сказать, что он арестованный, так непринужденно весело он себя держал... Доктор Боткин говорил, что Николай Александрович вообще никогда не был таким полным, как во время своего екатеринбургского заключения" (22). Да и по другим (включая белоэмигрантские) описаниям, как и на сохранившихся екатеринбургских фотоснимках тех дней, Николай и его дочери меньше всего похожи на больных или изможденных, даже на усталых. "Царь по внешнему виду был спокоен, ежедневно выходил с детьми гулять в сад... Он по виду был здоров и не старел, седых волос у него не было, а супруга его начинала седеть и была худощава. Она в сад не выходила никогда, только на крыльцо, Иногда на крыльце сидела возле сына... Дети же вели себя обыкновенно и улыбались при встречах с караульными. Разговаривать с ними запрещалось. Неоспоримо во всяком случае то, что за время их заключения в ипатьевском доме никакого издевательства над царем и его семейством не делалось и никаких оскорблений и дерзостей не допускалось" (23).