Чтение онлайн

– Чекист?

– Не все вокруг чекисты, Александра Николаевна.

– Иногда мне кажется, все кроме нас. Да, любопытно. Варшавская полячка из русского министерства в Москве. Почему их вдруг стало так много? Неужели все беженцы? Дзержинские, менжинские, мархлевские, коны, раковские.

– Раковский болгарин, – поправил деликатно Старовольский.

* * *

Большая Васильковская, широкая и вовсе не безлюдная, показалась Барбаре вымершей. Зеленевшие травой трамвайные пути. Обшарпанные стены, запущенные панели, разбитая мостовая. Пустая, никому не нужная «парiхмахерська». Немытые стекла, под ногами подсолнечная шелуха. Здесь, и по всей России.

Ерошенко осторожно взял Басю за руку. Та ответила робкой улыбкой: не сердись. Он предложил:

– Зайдем?

Неподалеку в прозрачное русское небо вонзались башни польской церкви. Две, как у Баси дома, на Ротонде, у храма Пресвятого Спасителя. Правда, на Ротонде был неоренессанс, тогда как тут, на Большой Васильковской, неоготика. Неоренессанса Бася больше не увидит.

– Костя, за что? И кто виновен – мы?

Ерошенко мог только догадываться, о чем она узнала у Старовольских. Но то, что она хотела сказать, Костя понял прекрасно, хватило беседы с детьми. Да, нечто сходное происходило и в Москве и в Питере, но Басю, занятую работой и не имевшую там родственников, как-то обходило стороной. Тут же страшное коснулось близких ей людей. «Гриценко, у какой мужа-контрика шлепнули».

– Бася, прости. – Косте нестерпимо захотелось ее поцеловать. – Я не развязывал гражданской войны. Ты тоже переворотов не устраивала.

Бася стиснула его ладонь.

– Знаешь, я в дороге читала книжку. Столетней давности, про революционные войны. Мне подарил ее… – В Басиных глаза предательски блеснула влага. – Там много было про Вандею, адские колонны, нантские утопления, взаимное истребление, про всё, о чем мы знаем с детства. Но в невыносимой концентрации и написано по горячим следам. Я словно бы готовилась к этому ужасу.

Ерошенко, приостановившись, подал ей платок. Дело обстояло хуже, чем он думал. Остроконечные башни высились уже почти напротив, по другую сторону улицы.

– Ничего удивительного, Бася. Мы ведь все хотели как во Франции. – Бася, всхлипнув, оценила деликатное Костино «мы». – Вот Францию и получили. Только нам воображалось, мы получим Францию нынешнюю, не нынешнюю даже, а с открытки, ресторанчик на Монмартре с видом на Тур-Эффель. А получили девяносто третий год. Теперь придется пройти французский путь. Весь.

– Весь-весь? – ужаснулась Бася.

– Боюсь, что так. Только знаешь, давай о Франции потом.

Бася промокнула платочком глаза, аккуратно вытерла щеки.

– Почему о Франции потом? Тебе не интересно? Четыре революции, мятежи тридцать второго, переворот пятидесятого. Директория, консульство, две империи, коммуна…

– Bo kocham cie, – перебил ее Костя, – i tylko ciebie kochalem. I ty kochalas zawsze tylko mnie. Mimo wszystko.

– Pan podkapitan pozbawia mnie prawa glosu? – прошептала, забыв о горестях, Бася.

– Nie na zawsze, Basko. I tylko jesli tego chcesz.

– Chce 28 .

Уткнулась головой ему в грудь, в шершавое серое сукно. Ощутила – наконец-то – объятие. Осторожный поцелуй в волосы. Еще один, еще. Отчаянный Котька Ерошенко, целует ее в макушку, на Большой Васильковской, перед божьим храмом. Может, еще и руки попросит, прямо сейчас, пока здесь? С него станется, керенки в кармане, будет чем отблагодарить священника; если что, так у нее и пара царских имеется. Только не надо, зачем, куда спешить? Так хорошо стоять, уткнувшись в солдатскую шинель, и никого, ничего, ничего вокруг не видеть, ни французской революции, ни русской, ничего. Котька… Что такое, отчего он вздрогнул? Ах, музыка, сегодня же у нас день музыки. Сначала «Разлука», потом Шопен, теперь вот русский марш, называется «Прощание». Или «Славянка»? Что-то в этом роде. Умеренно славянофильское, в миноре, русском миноре, родном, почти что польском. В Варшаве, в августе, там тоже был минор, «Тоска по родине».

Костя судорожно сглотнул. «Вот и всё, моя глупая дурочка. Столько потерянных лет. Не отпущу тебя больше, никогда. С нас хватит, с тебя и меня». Он сжал ее еще сильнее. Bo kocham tylko ciebie.

Две роты красноармейцев, стройной колонной по четыре, в сопровождении оркестра, маршировали от Троицкой площади. Видимо, инструкторская школа – уж больно ладно шли. Единообразно обмундированные, с новыми подсумками, со взятыми на плечо винтовками. И лишь эмалевые звезды на фуражках и отсутствие погон декларировали, недвусмысленно и ясно: мы не прежняя русская армия. Несмотря на грозный плач славянки и тому подобные красивые пережитки.

Военспец, ровесник Ерошенко, в ремнях, с планшеткой на боку, моментально распознал в обнимавшем барышню субъекте своего, такого же бывшего прапора. Вскинул руку в воинском приветствии, и колонна, будто вздрогнув, четко сделала равнение направо. Бессознательно отдавая Косте честь, а вместе с ним ничего не видевшей, прижавшейся к Косте Барбаре.

Чуть замешкавшись, Ерошенко отсалютовал в ответ. Исключительно из вежливости, по привычке. Когда мелодия угасла за поворотом, устыдился внезапного чувства. Воистину, при виде исправной амуниции…

– Так что, зайдем? Посмотрим? – показал он Басе на церковь.

Баська, с просохшими глазами, помотала головой.

– Лучше в гостиницу, Котька. Я так по тебе соскучилась.

Если продуемся, в карты играя,

Поедем на Волынь для обрусения края.

(Козьма Прутков)

Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности.

(Пушкин)

«Свершилось!» – подумала Шарлотта Корде, вонзая сталь в трепещущую плоть Марата. Или не подумала, ни о чем? И самое главное – была ли к тому времени Шарлотта с кем-нибудь, хотя бы раз? Юность героини революции, судя по датам, давно уже прошла: на эшафот она ступила почти в двадцать пять, ровесницей Барбары – и всего лишь на год младше депутата Барбарy, с которым увиделась в Кане накануне бессмертного подвига. По сохранившимся свидетельствам, девушка не стремилась к браку, предпочитая мужскому обществу революционные газеты. Неужели так и умерла, не изведав телесной любви, в те-то легкие по части нравов времена? Не нашлось ни одного Вальмона или хотя бы толкового берейтора? Но может, Барбарy, на той единственной их встрече? Красавец-депутат, недавно из Парижа, не избавил ли он канскую затворницу от тягостного бремени невинности? Увы, лишь краткое официальное свидание. Но если пофантазировать… Стремительное соитие… взметнувшиеся юбки, впившиеся в спинку стула пальцы… распахнутые навстречу неведомому уста. Мученики свободы, обоим уготована плаха.

«Киевским любовникам не терпится на гильотину?» – поинтересовался голос. Да чтобы тебя черти взяли с твоими комментариями!

– Ты что-то сказала, Бася? – пробормотал Ерошенко. Сонно, но по-прежнему нежно.

– Ничего. Просто люблю тебя. Повторяю всю ночь как дура. Тебе смешно?

– Нет. Я тоже тебя люблю. Не ощутила?

– О-о.

– Хочешь поцелую моцно?

– Моцно – хочу.

* * *

Однако ты изголодалась, Котвицкая. Двухмесячный пост не шутка, проблема пола встала в полный рост. Лидия, та бы сейчас непременно занялась компаративистикой. У этого лучше то, у этого это, сей искусен в одном, оный бездарен в третьем. Зубы, ноги, плечи, негры. Ты же… Главное любовь, а прочее не имеет значения? Чепуха, пустые излияния переспелых барышень из Калиша и Костромы.