Чтение онлайн

И Таня отправила к Юркевичам Тамару.

У нее уже было составлено письмо для передачи Андрею. У них был свой условный код. Попади Танино послание во вражеские руки - вряд ли можно было бы что-нибудь заподозрить, так, пустенькое девичье письмецо со всякими излияниями, поклонами да приветами.

Прощаясь с Тамарой, она неожиданно сказала:

– А мне скоро девятнадцать исполнится...

– Милая ты моя, - растроганно сказала Тамара, - если сумеем, отметим, пирогов напечем.

Неожиданные Танины слова вдруг заставили ее понять, как нуждается эта сдержанная отважная девушка в простой человеческой заботе и нежности.

ВСЕ НАЗАД!..

Во время третьего свидания Таня заметила, что Костя Сумец чем-то встревожен. Казалось, ему не терпится рассказать ей нечто важное, но он не решается, и оттого так отрывочны и незначительны все произносимые им фразы.

Она ждала, внешне оставаясь спокойной, но все более проникаясь непонятным Костиным волнением. И в какую-то минуту он внезапно выдохнул:

– Таня, готовится облава...

– Да?
– Таня говорила размеренным, почти ледяным тоном.
– Кто же мог вам это сообщить?

– Кошевой, наш старший писарь. Мне очень хотелось сказать про это именно вам, Татьяна. Именно вам... Ведь могут погибнуть люди. Очень хорошие люди. Как дать им знать?

– И вы надеетесь сделать это через меня?

– Но, Таня...

– Хорошо, - отрывисто произнесла Таня.
– Расскажите все по порядку. Кто он таков - этот ваш Кошевой? Может, просто сболтнул спьяну?

– Я вам вполне доверяю, - подчеркнуто произнес Костя, - поэтому расскажу все. Кошевой - сын бывшего кулака, в свое время сосланного Советской властью. Кошевой власть недолюбливал, все годы держал обиду...

– Прекрасная биография, - сказала Таня.
– Знаете, вы пробудили во мне удивительное чувство доверия к вашему Кошевому.

– Погодите, Таня, ведь я еще только начал. Выслушайте меня.

– Охотно.

Огорченный насмешливым Таниным тоном, Костя и не догадывался, как интересовало девушку все связанное с Кошевым. О писаре из штаба Тане уже рассказывали и Сергей Ковалев, и Тамара Синица. Немало нелогичного было в его поступках: обласканный начальством, он в то же время нередко, будто нарочно, выбалтывал тот или иной секрет, причем не был похож ни на беспечного болтуна, ни на провокатора. Как знать, возможно, нынешний разговор с Костей что-то прояснит. И Таня повторила, уже без тени насмешливости:

– Охотно выслушаю. Говорите.

Сумец начал рассказывать, как люто ненавидит писарь Кошевой своих хозяев - фашистов. Писарь штаба, он знает многое такое, что неизвестно даже некоторым командирам. И он сказал однажды, что готов от всей души помочь и партийному подполью и партизанам, хотя сам перейти к ним вряд ли решился бы. Ему, Косте, сказал, потому что они давно уже подружились. Пароль Костя тоже узнаёт каждый день от Емельяна Кошевого.

– А за что ему так ненавидеть начальство?
– осторожно спросила Таня.
– Вы же говорите, ему доверяют.

– Да, доверяют. Только он им теперь не верит.

Вместе Костя Сумец и Емельян Кошевой были ранены, оказались в плену, испытали все его тяготы, пухли от голода, бывали биты.

Старший по возрасту, он в какой-то мере влиял на Костю, посоветовал ему вступить в батальон. Теперь всякий раз чуть ли не прощения просит, но Костя далек от того, чтобы кого-нибудь винить в своей ошибке. Сам должен был думать.

Кошевому, сыну кулака, было оказано особое доверие: его назначили штабным писарем. И в город Емельяну разрешали выходить одному.

Штабной писарь - заметная фигура. Пополневший, в ладно пригнанной форме, Кошевой производил солидное впечатление. Начальство поручило ему канцелярию. С риском для себя Емельян несколько раз снабжал пропусками в город ребят, которым доверял.

Таня сразу вспомнила, что об этом же рассказывал и Сергей Ковалев: не однажды Емельян Кошевой на свой страх и риск выписывал пропуска по его просьбе. Неведомыми путями Кошевой узнавал правду о положении на фронтах, рассказывал об этом товарищам.

– Одного я не пойму, - сказала Таня.
– За что же ему все-таки начальство-то не любить? И положение у него хорошее, и поблажки разные получает...

– Ах, Таня, Таня, вам ли это говорить!
– с болью возразил Костя. Медленно, с трудом подбирая слова, он стал вспоминать, как осенью 1941 года Емельяна Кошевого, тогда еще новичка, послали зарывать неподалеку от Минска десятки тысяч расстрелянных мирных людей - стариков, детей, женщин. Зарывать... Дальше ему, возможно, предстояло их расстреливать, не будь он писарем.

Костя - ему повезло, он и тогда нес охранную службу - видел, как, шатаясь, будто пьяный, вернулся в казарму после многих дней отсутствия Емельян Кошевой, как повалился на койку, вцепился зубами и скрюченными пальцами в подушку.

С той поры он и возненавидел гитлеровцев и их холуев из числа собратьев своих по батальону лютой ненавистью.

– Если бы не Емельян, быть бы мне уже там, - Костя показал на небо. Он мне жизнь спас...

А произошло это, по рассказу Кости, так. Командиром его роты назначили некоего Иванченко. Однажды Иванченко приказал Косте и еще одному солдату срубить с фронтона здания, где разместился батальон, бетонную пятиконечную звезду. Второй солдат кряхтя полез наверх, но Костя отказался наотрез:

– Я плотник, а не каменотес, с такой работой мне не справиться.

Взбешенный Иванченко ринулся к начальству с доносом, да еще присочинил, будто Сумец, был политруком Красной Армии и потому не пожелал уничтожить советскую эмблему.

Сумцу грозила неминуемая гибель. На его счастье, в штабе оказались только Кошевой да его приятель, обрусевший немец Ягодовский, переводчик. Они пытались доказать Иванченко, что двадцатилетний парень никак не мог служить политруком, и что вообще лучше бы простить его по молодости лет.

– Не прощу, - сказал упрямый и мстительно-самолюбивый Иванченко, - до самого высокого начальства доведу, а не прощу.

Вечером, когда Сумец все еще сидел под арестом, ожидая своей участи, в уборной нашли мертвого Иванченко. Никто не заподозрил бы штабного писаря, но Сумец знал: прикончили Иванченко не без участия Кошевого.

Следствия по этому делу никто не возбудил, и вообще немцы постарались замять неприятную историю: они предпочитали видеть солдат бодро вышагивающими под заливистую песню, чтобы через полчаса или через час начать очередной расстрел мирных жителей. А жизнь Иванченко для них стоила недорого - так, мелюзга...