Две повести о любви
Шрифт:
Но ничего не происходит, Эдек Не воет сирена. Твои друзья, должно быть, уже далеко.
Вдруг распахивается дверь конторы, врывается посыльный. Он выкрикивает имена бежавших: Эрнст, Збышек, Бенек, Петр, Чесек, занявший в последнюю минуту место Эдека. Посыльный рассказывает отрывисто, он все еще не может отдышаться. Новость. Эдек слушает. Мало сказать, что он чувствует себя вновь родившимся.
Эсэсовец, которого завербовал Фримель, должен был ехать на грузовике в Бельско, в прачечную. Хотя нет, он ведь тоже хотел бежать, значит, за рулем сидел другой, судетский немец Йоганн Рот, а Франк спрятался вместе с заключенными на грузовике в ящике. Рот должен был выпустить их по дороге. Так планировалось. Но Рот все выдал гестапо. Кто сидит в ящиках, и где их ждут партизаны, а именно в трактире в деревне Ленки. Грузовик и в самом деле поехал, но был остановлен контрольным постом. В кузов залезло несколько вооруженных солдат СС, машину развернули и подъехали прямо к одиннадцатому блоку. Беглецов вытащили из ящиков. Предполагаю, они еще до этого заметили, что побег провалился, и приняли яд. Врачи тут же произвели резекцию желудков. Збышек и Чесек тем не менее умерли. Тем временем СС окружило трактир в Ленках, завязалась ожесточенная перестрелка, при этом двое партизан погибли, трое были схвачены. После этого они сразу же увели Фримеля, поскольку этот предатель Рот донес, что он и Весели спланировали всю акцию. Они достали и фальшивые пропуска, и контакт с партизанами установили. Так что Фримель и Весели тут же попались. О том, что они тоже хотели бежать, я сейчас слышу впервые. Я это могу объяснить лишь тем, что их побег планировался, вероятно, на более поздний срок. Тогда бы почти все подпольное руководство оказалось на воле. То, что Фримель непременно хотел взять с собой подругу, хорошо вписывается в его образ. Весели тоже ведь был по уши влюблен, в Йолану, еврейку из Словакии, с которой он познакомился в Биркенау. Вероятно, он также хотел взять ее с собой. Две любовные пары, очень романтично. И очень безответственно, если вы меня спросите. Либо бороться, либо амурничать. А то и другое одновременно не получается. Не буду чертыхаться в адрес Фримеля, но с его стороны было преступным легкомыслием довериться эсэсовцу. Почему он вообще хотел бежать? С ним в Аушвице, могу утверждать это с вероятностью, граничащей с уверенностью, ничего бы не случилось. Из нас из всех у него были самые лучшие карты: он считался имперским немцем, хорошо питался, был сильным, уверенным, включенным в лагерную структуру, имел со всеми хорошие отношения, вплоть до самого верха. Его девушка в конторе? Да, для нее дело могло принять дурной оборот.
Итак, Руди уже предчувствовал, что все плохо кончится. Мы узнали, что один эсэсовец в последний момент переметнулся и что Руди обвинили в том, что он тайком таскал продукты, одежду, карты и лекарства. Хуже всего, конечно, были попытка побега и связь с партизанами. Руди неоднократно приводили на допрос в наш отдел. Его пытали в соседней комнате, мы это знали, но через тонкую стенку мы не слышали ни ударов, ни сопения бьющего, ни криков Руди. Или мне просто этого очень сильно хочется. Словно я смотрю фильм, который не кончается, а идет без звука дальше. Руди, Сари, вороха свидетельств о смерти передо мной, и книга учета умерших, и письма из Швейцарии от моего сына, которого я когда-нибудь снова увижу, на мосту Санкт-Маргретен.
Чаще всего эсэсовцы не спешили. Порой Руди приходилось ждать допроса шесть или восемь часов. Это было особенно тяжело для Сари. Из страха выдать себя она не отваживалась оказать ему даже малейшую дружескую услугу. С бескровным лицом и опущенными глазами она сидела, скрючившись, за своим столом. Изредка мне удавалось незаметно принести стакан воды Руди или одному из его друзей по несчастью.
Все пятеро защищались очень умело. Поэтому, несмотря на отягчающие улики, их вину не могли доказать с абсолютной бесспорностью. Кроме того, за их головы неожиданно вспыхнула борьба между начальником политотдела и комендантом лагеря Бером. Брозе, шеф гестапо в Катовице, посетил Бера, чтобы высказаться в защиту обвиняемых. Он придерживался мнения, что надо все же учитывать особое, привилегированное положение Руди, свадьба которого была использована как гуманный жест в пропагандистских целях. Даже начальник лагеря Гёслер был против казни. Бер, однако, за раскрытие заговора повысил эсэсовца Рота в звании, и на карту был поставлен его престиж. Помилование он рассматривал как личное поражение.
Все ждали приговора. Мыслями мы были в бараке 11, где находился карцер.
Собственно, его имя было Якоб Козельчук, но все называли его Якоб из преисподней. Он был тюремщиком, в его обязанности входило доводить заключенных до кондиции перед допросом или раздевать перед расстрелом. В лагере поговаривали, что он был тренером чемпиона мира по боксу Макса Шмелинга. Шмелинг это позже опроверг. Но он вполне мог бы им быть. Громила с огромными лапищами и медвежьей силой, говоривший на странной смеси польского, немецкого, идиш, русского и английского. Несмотря на его чудовищные функции, мы к нему неплохо относились. После войны он эмигрировал в Израиль и зарабатывал на жизнь, выступая как атлет-силач. Суд над ним, ввиду снимающих обвинения показаний, был прекращен. Он умел производить телесные наказания устрашающе и одновременно щадяще. Кто-то утверждал, что Якоб в основном помогал собратьям по вере, то есть евреям. По отношению ко всем остальным он был менее великодушен. Но это неправда. Мне он, к примеру, дважды спасал жизнь. Первый раз, когда он, обыскивая меня по приказу сотрудника политотдела, намеренно не заметил в моем нагрудном кармане записку с номерами еврейских заключенных. Если бы он показал ее эсэсовцу, мы бы все пропали. Второй раз, когда при селекции карцера он поставил меня в темный угол, и Грабнер не заметил меня. Из-за своих мягкосердечных фортелей Якоб сам не раз сидел в карцере. То его застукивали, когда он раздавал сигареты, лекарства и одеяла, то он предупреждал нас о доносчиках, то приносил еду заключенным в стоячий карцер, то передавал сообщения от товарищей. Не раз ему приходилось замещать палача. Во время одного повешения оборвалась веревка, и Якоб решил, что эсэсовцы, по якобы принятому в Средневековье обычаю, подарят жизнь спасенному. Но жертву повесили вторично. В тот раз Якоб очень долго сидел в карцере, его самого едва не повесили. Но он представлял слишком большую ценность для эсэсовцев. Имея доступ ко всем складам, он снабжал их всем необходимым.
Якоб. Якоб Козельчук. И Руди Фримель. Бургер, Весели. Оба поляка. Легко могу себе представить, что он нарушил приказ и сразу же дал им возможность переговорить друг с другом. Так они могли согласовать свои показания. Доподлинно известно, что все пятеро посылали через Якоба весточки из карцера, и не только членам боевой группы. Думаю, что все тот же Хёльблингер доставлял их почту в Вену. От Весели пришло по крайней мере одно письмо его матери и одно его подруге в Биркенау. В последнем он благодарит ее за теплые носки и свитер, которые ей удалось тайком переслать ему в карцер. Без Якоба это было бы невозможно.
Наши взгляды украдкой, в сторону карцера, в сторону лагерного плаца. Там возводится виселица, потом демонтируется и убирается, когда из Берлина приходит указание приостановить вынесение приговора и продолжить расследование. Там же ее ставят во второй раз и снова убирают. Мощные удары молотков, беззвучные в моих ушах. Эта тишина вокруг, это молчание, это вслушивание и ожидание чего-то, что не приходит, эта тишина, разрывающая тишину.
В последние дни я много думал о своей жизни. Когда тебя ожидает скорый конец, поневоле хочется заглянуть в глубины собственной души. Не впадая в ложную сентиментальность, я вижу свои ошибки и слабости моего характера. Я очень рано — в шестнадцать лет — познал женщину. Когда для других начиналась пора любви, я уже почти все знал о ее прекрасных и отвратительных сторонах. Я брал женщин, которые попадались мне, и не слишком высоко ценил их. У меня не было трагедий, ноя не испытал и того, что называют настоящей любовью. Так было многие годы. Лишь попав в тюрьму, я решил отказаться от мимолетных отношений и целиком посвятить себя своей работе и политической борьбе. И мне не составило особого труда претворить это решение в жизнь.
Пока не появилась ты. В тебе я увидел женщину, которой мне захотелось отдать свое сердце, я впервые почувствовал, что такое любовь, а не просто половое влечение. Но нам так и не удалось пожить нормальной жизнью. К небезызвестным обстоятельствам добавились плохие черты моего характера, прожитый мной до тебя кусок моей жизни. Мы так и не смогли понять друг друга до конца. Твоя чрезмерная ранимость, твое душевное и физическое истощение в борьбе за наше выживание только усугубили внутреннюю отчужденность. А наша вынужденная разлука грозила навсегда разобщить нас.
Между темя осознал, как много ты для меня значишь. По-моему, и ты тоньше прочувствовала меня. Отринув свой опыт с другими мужчинами, ты прошла тот же путь, что и я: к нашей совместной жизни. Этот опыт больно задел меня, но благодаря ему я тоже обрел семью: мою жену и моего ребенка. Пусть я еще и не добился твоей любви, я был безмерно счастлив. Теперь я уже мог строить конкретные планы относительно нашего ребенка и его будущего, мог рассматривать тебя как свою настоящую жену. Ты пришла к тому же результату, об этом говорит твое письмо, которое я получил за день до своего ареста. С тревогой и страхом следил я за сообщениями о воздушных налетах на Вену. Но во мне все еще жила надежда когда-нибудь увидеть тебя и нашего маленького сына.
Здешняя жизнь продолжалась, равно как и борьба. Я не мог прекратить борьбу, ты это понимаешь. И вот судьба настигла меня, как и миллионы других до меня. Именно здесь и именно так оборвется моя жизнь.
Я не грушу, не грусти и ты, Марга. Я выполнил свою задачу. Я умираю стоя, за свои идеалы. Мне лишь больно, уже видя конец человеческих страданий, быть не в силах помочь, не иметь возможности участвовать в строительстве нового мира и насладиться плодами огромных принесенных жертв.
Когда закончится война, ты вернешься в Испанию, намою вторую безмерно любимую родину. Заботься о нашем сыне, вырасти из него человека, живущего для других. Найди для себя решение, которое поможет тебе забыть, как тяжело было жить со мной. Прости меня за все, что я причинил тебе. Тогда я смогу спокойно уйти.
До последней минуты я буду думать о тебе и об Эди. Обнимаю и целую тебя.
Праздники на носу. Ты будешь одна с моим ненаглядным мальчиком. В следующем году ты будешь праздновать Рождество уже с твоими сестрами и братьями или со мной, если здесь все хорошо закончится. Не обижайся, если я не смогу тебе больше написать в эти дни. Сама понимаешь, у меня на это нет никаких нервов. В этот миг я хочу быть твердым, а сентиментальные мысли ослабляют. От всего сердца, со всей любовью желаю вам самого лучшего, мира и счастья. Главное, чтобы вы благополучно пережили все бомбежки, это теперь моя самая большая тревога.
Лучше пиши мне теперь только обычные нормальные письма. Завтра или послезавтра попробую отдать это, потом такой возможности может не быть. Не посылай мне посылок, даже к празднику. Вместо этого прошу, посылай мне каждую неделю письмо или открытку, чтобы я знал, как у вас дела.
Пусть отец напишет коменданту лагеря и спросит, жив ли я еще. Сделай и ты это. Обещаешь?
Марга, может, ты обижаешься на меня за все то, что я написал тебе. Но на это есть две причины: во-первых, ты должна знать все о моей жизни и о моих страданиях в эти решающие дни, чтобы оставаться сильной, когда получишь письмо в траурной рамке. Во-вторых, для меня огромное облегчение, что я могу излить тебе свою душу. (Завтра попытаюсь отослать это письмо, надеюсь, оно придет.) Марга, я хотел бы выплакаться в твои ладони, чтобы избавиться от этой адской усталости, которая навалилась на меня. Я не испытываю страха, ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы поверить мне. Но все это слишком долго тянется. И я хочу, наконец, заключить тебя в свои объятия. Если я останусь в живых, я все сделаю, чтобы поскорее увидеть тебя. Интересно, о чем ты сейчас думаешь, любимая.
Есть хорошие новости. Они не казнят нас, если не будет осложнений. На 90 % мы спасены. Если они не убьют нас, мы получим по 25 ударов по заднице, может быть, по 50 — и нас выпустят из карцера. Вероятно, нас переведут в другой лагерь. Вот было бы здорово! Через две-три недели узнаем больше. Пока еще не все ясно. Будем надеяться на лучшее!
Людвиг уже в полной безопасности. Он скоро выйдет из карцера. Скажи это его матери, и понастойчивей, чтобы она поверила тебе. Передай ей привет от него. Он поздравляет ее с праздником и желает всего самого наилучшего. Пусть она не беспокоится за своего птенца, он в полном порядке, как, собственно, и остальные.
Эрнст в таком же положении, как и я. Хорошо бы рассказать все его сестре. Но ни она, ни фрау Весели не должны в своих письмах к ним писать об этом ни словечка.
Может быть, ты через какое-то время снова сможешь писать мне по-испански, но тогда тебе надо отдать свое письмо сразу при получении моего следующего послания.
Хорошо, что теперь я могу мечтать о нашей встрече. Ах, девочка моя, как я тоскую по тебе! Будешь ли ты тогда еще моей? Вспоминай иногда меня, моя сладкая, не забывай совсем. Как ужасно не иметь от тебя никаких вестей. До сих пор я ни разу не получил нормального письма. Ты больше не пишешь мне?
Моя дорогая, любимая Марга, я обнимаю тебя со всей страстностью и желаю всего самого доброго на праздники.
Что поделывает мой маленький упрямец? Напиши мне подробно о нем, детка. Самый крепкий поцелуй для вас обоих!
Очень трудно иметь такого отца, как ты. Ну что сказать? Разумеется, я пытался равняться на тебя. Но, в конце концов, я мало знал о тебе. Собственно говоря, вообще ничего. Я и не пытался больше узнать о тебе и о твоей жизни, ведь ты был героем, а в ту войну было много героев, о которых никто не рассказывал. Для меня ты был одним из них, с которым я случайно оказался в родстве. Да и что бы я мог такого сделать, чтобы не отставать от тебя? Лучше я буду говорить не о себе или же совсем немного, из вежливости по отношению к тебе: я изучал психологию, преподаю статистику в одном университете, женат, моя жена — врач, занимается спортивной медициной, у нас двое детей, мы уже дедушка и бабушка. У нас есть дом в Париже, загородная вилла на Менорке, еще у нас есть машина и собака. У нас незапятнанная репутация, мы кредитоспособны. Мою жену зовут Франсуаза. Ее отец был казнен во врет немецкой оккупации. Гестапо арестовало типографию, в которой он печатал «Юманите» и другую нелегальную литературу. Сегодня это не ценится, я лишь упомянул об этом, чтобы ты был доволен. Но это так. Нашей дочери Лауре тридцать с небольшим, она уже дважды мама, работает в консультации для безработной молодежи. Думаю, что она счастлива в браке. Наш сын еще холост, он инженер энергетик, пишет диссертацию, в свободное время конструирует экономящие силы велосипеды, один эксцентричнее другого. Вместо военной службы он работал в Камеруне в рамках гуманитарного проекта по повышению жизненного уровня местного населения. Кстати, он носит твое имя — Родольф. Я хотел сделать приятное матери.
Спроси его, помнит ли он меня. Он должен помнить.
— Это было давно. Он был слишком мал.
— Он не мог забыть меня.
— Ему было всего три года.
— Он был там. Скакал на моих коленях. По кочкам, по кочкам, бух в ямку! Он был в восторге. Еще, еще раз! Это все слышали.
— Много лет прошло, десятилетия. Посмотрите на него, он седой.
— Взгляни на меня, я не изменился. Ничего не прошло. Он должен помнить.
— Он говорит, поездка в поезде.
— Да-да, купе. А дальше?
— Копоть, говорит он, много песен. Поездка тогда никак не кончалась.
— Дальше! Он должен вспомнить.
Не помню, когда я узнал об этом. Где-то году в сорок пятом, кажется. Первой узнала моя мать. Думаю, от деда. Мне тогда было тринадцать лет, но подробности стерлись из памяти. Я нашел письмо, датированное тоже сорок пятым, дед пишет коменданту лагеря, он встревожен, потому что долго нет вестей от сына. Тогда уже начались освобождения, и ему пообещали, что, если русские продолжат наступление, казни уже не будет и у него появится шанс. Все это они якобы сообщили моему дедушке. Позже я узнал детали. Я подумал, если бы было больше людей его склада, мы бы от многого были избавлены. Таково мое ощущение. Правда, я не уверен, что сам подошел бы на эту роль, хотя я охотно действовал бы в этом направлении или хотел бы действовать. Но смог бы я поступать так, как он, несмотря на семью? Может, семья поехала бы вместе со мной и вышло бы так же? А может, и нет. Но в остальном я не могу сказать, что он что-то делал неправильно. Я бы не ставил ему в вину его решительность. Для меня он образец для подражания.