Чтение онлайн

— Ах, ничего, — сказала я, — всего лишь средства на содержание.

— Как, от девяти разных мужчин? Вы же не будете утверждать, что имеете связь с каждым из них!

— Почему бы и нет, — ответила я.

Они хотели получить подтверждение в письменной форме. Я подтвердила, что являюсь сожительницей всех девяти. Через день я незаметно улизнула. Я знала, если буду ждать, они меня схватят.

Собственно говоря, у меня было две причины перейти границу. Во-первых, испанская партия тоже выбросила лозунг — каждый, кто может рискнуть, пусть возвращается. Мне они так все расписали, словно и думать было не о чем. Я долго и не раздумывала. Если бы они сказали, ровно в полночь ты должна стоять в самом центре Мадрида, у фонтана на Пласа де ла Сибелес в трусах в крапинку, я бы в трусах в крапинку туда и явилась. Так было поставлено дело. Кроме того, для меня было важно, что мой ребенок будет в надежных руках. Хулиану только исполнился месяц. А когда тебе дышит в затылок гестапо, оставаться во Франции уже невозможно. Нельзя сказать, чтобы я так уж страстно хотела ребенка. Во всем виноват Фернандо. Это он все прошляпил. Когда малыш уже появился, я была, конечно, рада, но сначала… Я ведь знала, каково наше положение. Во всяком случае, мне было ясно: отныне я несу ответственность за ребенка, невиновного в том, что его родители испытывают трудности и ведут борьбу. Именно в этом я упрекаю Руди — что он не думал о ребенке. Я позаботилась о том, чтобы мой мальчик был в безопасности, чтобы кто-то опекал его, если меня схватят. А они меня таки схватили.

Итак, первого октября я отправилась в путь. Второго я была в Перпиньяне, у Фернандо, чтобы попрощаться и чтобы он, наконец, мог подержать на руках своего ребенка, а четвертого я перешла границу под Пор-Бу. Только я ступила ногой на испанскую землю, как сразу мне перешли дорогу стайка монашек и отряд жандармов гражданской гвардии. Испания была тогда наводнена монашками и жандармами, они как саранча присосались к стране и начисто обглодали ее. Жандармы меня немедленно допросили. Им это, правда, мало что дало. Я врала им напропалую. Мне кажется, я никогда не лгала так виртуозно, как во времена Франко. Ни слова о том, что годы гражданской войны я провела в Барселоне. Я была санитаркой, сказала я, в мадридской больнице. Но в Мадриде я жила лишь до шестнадцати лет, поэтому логично, что они ничего не нашли обо мне в своих картотеках. В итоге они меня отпустили. И я отправилась на Менорку, где проживали мои дяди и тети, отцовские братья и сестры. У них денег куры не клевали. Тем лучше для моего малютки, сказала я себе. Там я могла заботиться о нем, полно молока, хлеба и овощей, даже теплая постель. Я пробыла на Менорке, пока малышу не исполнилось семь месяцев, потом уехала вместе с ним в Мадрид. Разумеется, родители моего мужа жаждали наконец поглядеть на внука. Кроме того, Фернандо тоже тем временем вернулся в Испанию, с инвалидным эшелоном. Они впустили его, хотя на границе он не придумал ничего лучшего, как во всю глотку орать Марсельезу. Французские жандармы, услышав песню, стали по стойке «смирно», но один фалангист [40] , навостривший уши в соседнем вагоне, тут же потребовал, чтобы его арестовали как провокатора.

От Руди и Маргариты у меня не было ни весточки со дня их отъезда. Лишь гораздо позже я узнала, что сестра осела в каком-то местечке в Шварцвальде. Там ей приходилось каждый день по четырнадцать-шестнадцать часов быть на ногах, девочкой на побегушках в одной мясной лавке, а маленького Эди она сдавала не то в ясли, не то в дом для матерей-одиночек. Она могла видеть его только раз в неделю. Из-за черных волос к ней относились враждебно, принимая за еврейку, начальница детского дома покрикивала на нее, жене мясника она казалась чересчур медлительной, Руди не давал о себе знать. Она была в полном отчаянии и поэтому написала нашим родственникам на Менорку, вероятно, надеясь, что они дадут ей прибежище, ей и маленькому Эди. Но дорогие родственнички и знать ничего не хотели, наверное, полагая, что свою норму христианской любви к ближнему уже выполнили, приняв меня. Правда, они были милостивы и сообщили Марге, что меня можно найти по адресу родителей моего мужа: Мадрид, улица Эмбахадорес, 16, и сестра написала мне в надежде, что я помогу ей. Но как я могла помочь, мне самой было хуже некуда, я сидела за решеткой. Когда ее письмо пришло в Мадрид, я была уже арестована. Свекровь зачитала мне его в Сеговии, в женской тюрьме, когда пришла ко мне на свидание. Фернандо тоже был за решеткой. А о нашем малыше заботилась его мать. Хулиану не было и двух годиков. Год и одиннадцать месяцев.

Мне был двадцать один год и десять месяцев, когда наш эшелон прибыл в лагерь, 6 октября 1942 года, через девять месяцев после Руди Фримеля, о существовании которого я тогда не имела ни малейшего представления. Да и откуда мне было его знать? Вена — не деревня, я на тринадцать лет моложе его, и политика меня в ту пору мало интересовала. Правда, у меня было обостренное чувство справедливости, еще с детства, чем я не раз доводила до отчаяния свою мать. Но ни в какую партию я никогда не вступала. Отец был евреем, и поскольку браки между верующими разных конфессий не допускались, мать, происходившая из дрезденской баптистской семьи, приняла еврейскую веру. Мне было три года, когда они разошлись и начали ожесточенную борьбу за право родительской опеки. Отчим, которого я очень любила, был известным адвокатом. Он рано умер, и на этом благополучие в доме закончилось. До четвертого класса мать еще была в состоянии оплачивать гимназию, а потом мне пришлось уйти. Вскоре после этого бабушку сбила машина, и я на три месяца уехала в Дрезден, чтобы ухаживать за ней. За исключением одного дяди, вошедшего в семью через женитьбу, все братья и сестры моей матери были закоренелыми национал-социалистами, двое еще с ранних двадцатых годов. Несмотря на это, они любили меня. Соседи тоже продолжали относиться ко мне благожелательно: во-первых, они знали меня еще ребенком, во-вторых, смотрели на меня как на иностранку, для которой события в Германии не имели значения, в-третьих, квартал, где жила бабушка, раньше был коммунистическим оплотом, где пока все еще довольно отрицательно относились к нацистам.

После моего возвращения мать устроила меня ученицей в контору керамической фабрики Гольдшайдера. Там я научилась массе полезных вещей: приносить сотрудникам второй завтрак, заваривать чай или кофе, стирать пыль с пишущих машинок и кабинетной мебели, а также складывать в подвале старые регистрационные папки. Раз этим все и ограничивается, я, недолго думая, прервала учебу. Тогда мать решила пристроить меня в частную торговую школу. Осуществление ее замысла отложилось на год, потому что мне опять пришлось ухаживать за бабушкой в Дрездене. Осенью тридцать седьмого начались, наконец, занятия в школе, но удовольствие длилось всего один семестр.

На вечер 11 марта 1938 года я договорилась о встрече с одним другом в кафе «Биржа». Где-то в глубине бормотало радио, на которое мы не обращали особого внимания, пока за несколько минут до восьми не прервали передачу. «Я констатирую перед миром…» Это была прощальная речь Шушнига [41] . Избегать насилия, ни в коем случае не проливать немецкую кровь, слово немца, искреннее желание и Господь Бог защити Австрию. Совсем обалдевшие, мы вышли из кафе. Ринг был уже перекрыт мотками колючей проволоки. Той же ночью я проводила мать в кафе «Херренхоф», в танцевальный погребок, где она хотела предупредить своих друзей-евреев. Пожарные как раз занимались тем, что срывали транспаранты Отечественного фронта, призывавшие сказать на плебисците свое «да» Австрии. На углу Шоттенгассе нам навстречу шел темноволосый мужчина в очках, с довольно крупным носом, на него вдруг набросился нацист с повязкой на рукаве, — ах ты, жид, ну я тебе сейчас покажу — и ударил его по лицу, так что очки отлетели в сторону. Тут темноволосый схватил обидчика за галстук, съездил ему слева и справа по морде и совершенно спокойно произнес: «Я не еврей и не жид, но за пощечину, которую ты хотел залепить еврею, я тебе возвращаю две». Он наклонился за очками, надел их и не спеша пошел дальше.

На следующее утро я пошла в школу. На углу Рауэнштайнгассе, оцепленного штурмовиками, уже собрались ученики. Было объявлено, что торговая школа закрывается, потому что ее владельцы, братья Аллина, евреи. Полтора часа мы протоптались в растерянности, потом разошлись по домам. В витрине кондитерской Лемана на Грабене висела табличка. — «Евреям и собакам вход воспрещен», неподалеку на брусчатке я увидела стоявших на коленях евреев, а рядом смеющихся, улюлюкающих прохожих, которые заставили их оттирать зубными щетками крест рыцарей Тевтонского ордена. В тот же день в нашу квартиру позвонили, на пороге стоял такой же тип со свастикой на рукаве и требовал «поганого жида» Курта Розенфельда, то есть моего отчима, на что мать с холодной улыбкой ответила: «Вам придется потрудиться сходить на Центральное кладбище, четвертые ворота, он там лежит с тридцать первого года».

На верхнем этаже жил человек, подновлявший ковры, некий Тезар. Жившему напротив Грайслеру он всего лишь пару недель назад хвастал, что вооружен на все случаи своими тремя партбилетами — социал-демократическим, социал-христианским и билетом нелегальных нацистов; теперь он был занят тем, что тащил из квартиры Вассерманов на втором этаже украшения, столовое серебро и настенные часы. К нашему счастью, один из братьев моей матери был солдатом вермахта и вошел с немецкими частями, осуществлявшими аншлюс, в Вену, через четыре дня он стал у нас на квартиру, что произвело в доме должное впечатление. Дядя Альфред пришел в ужас от местных бесчинств, превосходивших по жестокости все виденное им в Германии. С тобой ничего не случится, сказал он моей матери, но отец Дагмар — еврей. За пределами Вены, в рейхе, под защитой семьи, ей на первое время будет надежнее.

Когда он снова покидал Вену на своем мотоцикле, я поехала вместе с ним в коляске, замаскировавшись шинелью и кепи. Два года я проработала без каких бы то ни было претензий ко мне в Дрездене на фабрике по пошиву платьев, потом была все же переведена на принудительную работу в закрытый еврейский цех, меня обязали носить еврейскую звезду и переехать в место проживания евреев. Сотрудник гестапо, который постоянно шпионил за мной, предупредил, что я должна отказаться от любых контактов с мужчинами как еврейского, так и арийского происхождения. Я этого не соблюдала. Но роковую роль в моей судьбе сыграла хозяйка квартиры, дочь которой работала вместе со мной. На допросе в гестапо она выдала, что я разговаривала со своей матерью по телефону-автомату, что мне как полуеврейке было строжайше запрещено. В августе 1942 года меня также вызвали в гестапо. Моего дядю, который провожал меня в своей форме солдата вермахта, заверили, что меня задержат всего на одну неделю. Камера в гестаповской тюрьме быстро заполнялась, об освобождении не было больше и речи. Однажды ночью в конце сентября меня вызвали подписать приказ о моем аресте. Я оказалась сначала на Берлин-Александерплац, потом в Равенсбрюке. Через три дня оттуда уходил большой эшелон с евреями.

Это был обычный пассажирский поезд, двери были заперты, а в обоих концах вагона находились эсэсовцы. Мы ехали по равнине, казавшейся мне мрачной и голой, на какой-то станции, где пополнялись запасы воды, сквозь скрип сапог конвоиров послышались польские голоса, и вдруг было произнесено главное, ключевое, слово. Его значение дошло до меня лишь по прибытии, когда ранним утром, между четырьмя и пятью часами, нас загоняли с цепными собаками на обнесенную колючей проволокой территорию.

Мы должны были выстроиться в шеренгу, перед нами стояли эсэсовцы, среди них был один верзила под два метра ростом, за ними бараки и домишки, а между бараками и перед ними, словно тени, блуждали фигуры с обритыми головами, мужской лагерь, подумала я, они привезли нас в мужской лагерь, постепенно светало, и я все больше слабела, держись, сейчас будет команда «вольно», и вдруг из серо-белесого тумана проступила гора высотой почти с один из этих бараков, гора состояла из хвороста, странно, откуда столько веток, серый туман рассеялся, и я увидела, что в куче хвороста что-то шевелится, там что-то движется, шепчу я, а у девушки рядом со мной дрожат губы, тихо так, а потом я вижу, хворост, ветки — это гора трупов, иссохшие, сучковатые скелеты, сложенные в кучу, нет, набросанные друг на друга, но все уже мертвые, и ничего не шевелится.

— Давай, давай, пошевеливайтесь! — кричали эсэсовцы, когда наш эшелон прибыл на местный вокзал, спустя шестнадцать месяцев после приезда Руди. Было совершенно темно, глубокая ночь, к тому же полное затемнение. Быстрым шагом они погнали нас к лагерю, где заперли в тогда еще недостроенном приемнике с внешней стороны каменной стены. Лишь на рассвете мы прошли через входные ворота. Первое помещение — душ, стрижка, регистрация. Взять арестантскую одежду, сунуть ноги в деревянные башмаки. Превращение из врага народа в номер такой-то.