Чтение онлайн

Естественным результатом сознания этой истины явилось, с конца прошлого столетия, образование тайных обществ, под предлогом научной и образовательной цели, в сущности же стремившихся к освобождению греков, а за ними и всего восточного христианства, от турецкого ига. Много было пролито греческой крови в этих злополучных попытках. И – замечательное дело – уже тогда в христианской Европе первым пособником турецкой свирепости выступила Австрия, еще недавно дрожавшая пред завоевательными стремлениями Османов и только благодаря могучей деснице России избавившаяся, при Екатерине, от своего вечного страха. Австрия выдала туркам на позорную казнь прибегнувшего под сень ее гостеприимства одного из первоначальников греческих тайных обществ, несчастного поэта-патриота Ригаса…

Последнее из этих обществ, «Этерия», хоть и было потоплено в крови своих членов, но явилось истинным основателем освобождения хотя бы части греческой народности. Благородная кровь не пролилась всуе. Пособницею Турции опять оказалась Австрия: она заключила в крепость Мункач [5] начальника греческого восстания, князя Ипсиланти. Между тем беснования рассвирепевшего магометанства дошли до того, что в июне 1821 года русское правительство, внемля воплю своих единоверных братьев, – естественным ходатаем за которых в Петербурге был статс-секретарь министерства иностранных дел природный грек, граф Каподистрия, – обратилось к Порте с требованием немедленного прекращения зверских гонений над христианами Европейской Турции. Само собою разумеется, это платоническое заявление, как всегда, осталось мертвою буквой. Но дерзкое невнимание Порты к требованию не раз жестоко проучившего ее соседа не обошлось без последствий: Россия отозвала своего представителя в Константинополе, графа Строганова. Можно было ожидать, что за этим первым шагом со стороны петербургского кабинета последуют более энергические мероприятия. На беду для несчастных восточных христиан, как раз в это время собрался в Вероне съезд государей членов Священного союза. Устами князя Меттерниха на съезде высказалась опять исконная политика Австрии. Оклеветав геройское восстание греков, князь Меттерних потребовал подавления греческого восстания вооруженною силой. Правда, требование это было отвергнуто, тем не менее влияние Меттерниховой системы на целые три года затормозило честный почин России. Во все это время в Греции лилась ручьями неповинная, геройская кровь. Петербургский кабинет колебался между личным человеколюбием государя и провозглашенными на веронском конгрессе соображениями так называемой «общей политики». Не только свои сочувствия к единоверным братьям, но свое оскорбленное достоинство, свое историческое призвание, самые существенные интересы своей внешней политики Россия приносила в жертву дипломатической системе, в основании которой лежал немыслимый у нас принцип взаимного враждования между верховною властью и народом!

Наконец в 1824 году человеколюбие и патриотизм императора Александра Павловича одержали верх над парализовавшими их иностранными влияниями «общей политики». Петербургский кабинет обратил внимание Европы на отчаянную борьбу горсти эллинов против могучего угнетателя. Но и тут влияние хромой дипломатии возобладало в Петербурге настолько, что придало предложению России характер пальятивной [6] , или точнее, переходной меры, так как, очевидно, предложение это имело в виду лишь первый шаг к постепенному освобождению эллинов. Из Греции предполагалось образовать три отдельных княжества по образцу Дунайских, то есть с сохранением вассальных отношений к Порте. За исключением Кандии [7] , острова Архипелага не входили в состав проектированной новой организации части эллинской народности. Эта несправедливость вполне вознаграждалась включением в состав «Греческих княжеств» Кандии и Эпира. По своему стратегическому положению Кандия – ключ не только Архипелага, но до некоторой степени и Дарданелльского пролива: с присоединением ее к Эллинским княжествам рано или поздно становилось неотвратимым сплочение с ними и большей части островов Архипелага. Сверх того, своим естественным богатством Кандия почти равнялась всем островам Архипелага вместе взятым.

Заявив свою программу, русское правительство предложило для обсуждения ее созвать в Петербурге дипломатическую конференцию. Изо всех великих держав одна Англия обусловила свое согласие на то возвращением в Константинополь отозванного в 1821 году представителя России. Одно это уже заранее определяло, каким образом лондонский кабинет полагал относиться к греко-турецкой распре. Отозвание русского посланника из Константинополя имело значение фактического протеста против турецких зверств и против невнимания Порты к требованию России положить конец этим зверствам. Таким образом, возвращение русского посланника в Константинополь очевидно не имело бы иного значения, как то, что Россия отказывается от своего протеста. С первого шага греко-турецкого вопроса в области дипломатии Великобритания не обинуясь становилась на сторону Порты…

Как ни дорого для достоинства России продавала Англия одно лишь участие свое в петербургской конференции, русское правительство, в надежде, что эта жертва окупится благодатными для эллинов результатами, приняло без отговорок поставленное Англией условие. Действительно, если бы конференцией был утвержден принцип нераздельности между созидаемыми княжествами и Кандией с Эпиром, то впоследствии это признание имело бы значение непререкаемого фактического прецедента, предназначенного служить основанием дальнейшим обсуждениям каких бы то ни было греко-турецких препирательств. Конечно, Россия не предлагала еще признания полной независимости Греции. Мало того, в основание первых зачатков ее возрождения русская программа вносила тройственность власти. Но (в настоящее время в этом отношении нет более места ни для каких сомнений) оба эти ограничения со стороны России были не что иное, как уступка пресловутым венским соображениям «общей политики».

Нельзя сказать, чтобы в продолжение трех лет со времени отозвания русского посланника из Константинополя петербургский кабинет оставался равнодушным зрителем резни, происходившей в греческих областях Турции. Как видно из дипломатического сборника графа Прокеш-Остена [8] , во все это время происходили между петербургским и венским кабинетами деятельные переговоры. Результатом их оказалось изъявленное в 1824 году согласие Австрии на участие в петербургской конференции. Но этот результат обусловливался именно пальятивным характером предложения России. Со временем все это могло поправиться. Нет сомнения, Порта не приняла бы без принуждения, хотя бы и целой Европой, – которой взаимная зависть и соперничество с самого падения Византии постоянно входили в основание всех международных расчетов Турции, – заявленное ей требование касательно установления полунезависимости Греции. Ее отказ вызвал бы столкновение. С другой стороны, если бы даже Порта приняла эти требования, без сомнения она не оказала бы в Греции более уважения к своим обязательствам, чем оказала его в Дунайских княжествах, нещадно преданных турками огню и мечу по поводу замысла князя Ипсиланти, вопреки международному запрету занимать княжества войсками. Тут опять явился бы повод к столкновению. В обоих случаях виновницей его была бы Турция… Вопрос о независимости Греции оставался открытым. Между тем согласие держав на наделение новых княжеств необходимыми для них территориальными условиями жизненности – являлось бы совершившимся фактом, отмена которого была бы несовместна с достоинством держав, утвердивших его своею подписью. Что же касается вопроса о тройственности власти, то тут все предоставлялось патриотизму и бескорыстию самих эллинов. Как доказало впоследствии объединение Молдавии и Валахии, ни одна европейская держава никогда не решилась бы силою противиться такому слиянию, вызванному единодушным патриотическим согласием обоих населений.

Итак, с первого появления греко-турецкого вопроса в области международного права как нельзя более рельефно обозначилось, что греки могут рассчитывать на поддержку одной России, и что каждый шаг России в пользу Греции неизбежно встретит всевозможные препятствия со стороны Австрии и Англии. Между тем Англией в то время правило «либеральное» министерство (вигов), прославленное филэллинизмом Каннинга. Увлеченное Байроном и леди Стенгоп, общественное мнение Англии, по-видимому, также благоприятствовало греческому восстанию. В сущности же, этот филэллинизм оказывался призрачным. Предаваясь с любовью изучению классической Греции, увлекаясь обворожительными стихами Байрона, как министры, так и общественное мнение Англии и не думали, однако же, отступаться в пользу Греции от присущей им эгоистической политики, уже тогда взиравшей на Турцию как на составлявшую достояние английской торговли и промышленности «курицу, несущую золотые яйца».

Но, к несчастию, греки не разгадали этих истин. Они увлеклись лестною для них, но лживою внешностью английского филэллинизма. Не поняли они также и значения предлагаемого Россией допущения Европой, – хотя бы только и в принципе, – Эпира и Кандии в состав будущего Эллинского государства. Они надеялись разом приобрести независимость для всех населенных пелазговым племенем областей Турции. Ввиду этой надежды они заявили протест против проекта петербургского кабинета, и с этим протестом обратились… к Англии!

Само собою разумеется, лондонский кабинет встретил с восторгом так неожиданно игравший ему на руку эллинский патриотизм. Опираясь на него, либеральная Англия поспешила явиться в Петербурге «защитником прав эллинской народности». Эта роль была поручена нарочно отправленному для того в Петербург новому представителю Великобритании, сэру Стрэтфорду Каннингу, знаменитому впоследствии под именем лорда Стрэтфорда Рэдклифа самою ожесточенною враждою против восточного христианства. С приездом в Петербург этот негаданный «защитник прав эллинской народности» немедленно заявил, что никакого участия в конференции он не примет. Все дело о конференции кануло в воду. Греки остались ни при чем. Не унывая, продолжали они, однако же, свою геройскую, но бесплодную борьбу…

Весною 1826 года в Петербурге произошло событие, вскоре обратившее на себя внимание всей Европы: герцог Веллингтон, официально присланный английским правительством для поздравления императора Николая Павловича с восшествием его на престол, удостоился наконец давно ожидаемого разговора с его величеством о греческом вопросе.

«Вы знаете, милорд, – сказал государь герцогу, которому английское правительство поручило склонить петербургский кабинет к предоставлению Англии прекращения распри между Портою и греками, – что я решился идти по стопам моего вечнославной памяти любезного брата. А император Александр перед смертью принял твердое решение: с оружием в руках заставить Порту уважать права России, признанные трактатами. Пока – Россия еще не ведет войны с Портою, но дружественные отношения между ними прекратились. Однако я скажу вам: если дело дойдет до чести моей короны, то не я сделаю первый шаг к отступлению».

Вообще говоря, предложение Веллингтона о предоставлении Англии участия в разрешении «греческого вопроса» встретило довольно холодный прием со стороны государя. Николай Павлович объявил и ему, и эрцгерцогу Фердинанду Эсте, присланному в Петербург австрийским правительством, что теперь он намерен заботиться устранением своих собственных несогласий с Портою и что греческое восстание играет при этом второстепенную роль. Герцогу было, однако же, выражено расположение императора решить дело греков по соглашению с его союзниками.