Чтение онлайн

Вечером, когда мы со Стасом закончили ужин, я решил наконец набросать черновик письма.

Этот черновик, написанный по-английски, я захватил с собой на утренний допрос в пятницу. Сергадеев потребовал, чтобы я тут же перевел мой текст на русский. Делая это, я видел, как он все время хмурится и крутит в руке карандаш.

Когда я закончил, он коротко бросил:

— Это не годится.

Его реакция разочаровала меня. Почему-то я думал, он сразу ухватится за письмо и будет способствовать его отправке за стены тюрьмы.

— Но почему?.. Как Вы предлагаете написать? — спросил я.

— Во-первых, уберите все ссылки на нашего Генерального секретаря, — сказал он резко. — И, во-вторых, перестаньте употреблять слова "так называемое дело Данилова".

Он протянул мне лист чистой бумаги, приглашая воспользоваться возможностью и написать второй вариант.

Сидя за столом, я размышлял о том, как поступить дальше. Было ясно, Сергадеев не даст мне возможности обратиться с письмом к Горбачеву, поэтому нужно решить, писать ли только Рейгану. Я знал, что многие советчики и критики правого толка склоняют его не идти ни на какие уступки. Так что обращение к нему нужно составить таким образом, чтобы оно не ослабило, а укрепило его положение внутри страны.

Я начал писать, но моя шариковая ручка плохо выводила слова на бумаге, положенной на твердую поверхность стола. Заметив мои затруднения, Сергадеев протянул мне одну из папок, лежавших перед ним на столе. Я подложил ее под свой лист, на котором начал писать, обратив при этом внимание на одно слово, написанное от руки, в правом верхнем углу папки. Прочтя его, я похолодел. Это была простая русская фамилия "Суслов". Но… Я вспомнил, что несколько месяцев тому назад в советской печати появилось короткое сообщение об аресте комментатора телевидения, Ильи Суслова, и о предании его суду военного трибунала за передачу западногерманским дипломатам каких-то секретных сведений, связанных с космической программой. Уж не пробует ли Сергадеев повесить на меня обвинение в сотрудничестве с западногерманской разведкой, помимо разведки американской?! Я попытался не дать разгуляться моему воображению. Но что удивительного в том, что даже совсем непреднамеренный поступок может ввергнуть заключенного в паническое состояние? Я отчаянно старался овладеть собой, чувствуя, что надо опередить моего инквизитора и сказать что-то такое, что бы не послужило мне во вред.

Пытаясь изо всех сил казаться спокойным, я произнес:

— Полагаю, эта папка не имеет ко мне никакого отношения?

— Никакого, — ровным голосом произнес полковник. Лицо его ничего не выражало.

Снова я постарался сосредоточиться на письме. Решил написать возможно проще: сначала подтвердить свою невиновность, затем попросить президента, чтобы он помог разрешить все это дело без ущерба для советско-американских отношений. Я обошел вопрос об одновременном освобождении другого человека американской сторо-

ной. Об этом уже говорила Руфь, когда была в нашем посольстве.

Чем больше я вглядывался в написанное, тем меньше оно мне нравилось. И все же, в конце концов, я протянул листок Сергадееву. Я сказал, что, по моему мнению, публиковать это в печати ни в коем случае не следует, но если они захотят использовать письмо, пусть оно пойдет по дипломатическим каналам прямо в Вашингтон.

— Да, вероятно, Вы правы, — в раздумье согласился Сергадеев, прочитав его.

Он положил письмо на стол, посмотрел на стенные часы. Время бежало быстро, уже было около полудня.

— Увидимся сегодня позднее, — сказал он, когда надзиратель выводил меня из кабинета.

Почти весь остаток дня я провел в камере один: Стаса вызвали на допрос, который, как он предполагал, мог стать последним. Я сидел на койке в напряженном состоянии ожидания, но меня так и не вызывали. Минуты шли за минутами, я пытался читать, вставал, шагал по камере, снова садился. Потом услышал дребезжанье тележки, развозившей ужин: значит, было около пяти вечера.

Я не понимал, почему Сергадеев не вызывает меня к себе, но пытался сохранить надежду на лучшее: либо меня уже собираются освободить, либо дело движется в этом направлении. Чтобы не заходить чересчур далеко в своем оптимизме, я сказал себе, что, по крайней мере, будущая неделя в Лефортове окажется для меня спокойной — без этих бесконечных допросов. Потом я переключился на приятные мысли о завтрашнем душе.

* * *

А после ужина меня неожиданно повели на прогулку в "медвежью клетку".

Около семи вечера я вернулся в камеру, но через несколько минут кормушка в дверях приоткрылась и надзиратель рявкнул:

— Данилов, на выход!

Допрос в такое время? Что заставило их изменить распорядок дня?

Всю дорогу до комнаты 215 я пытался сохранить спокойствие. Едва переступив порог, я понял, что наступили какие-то перемены. Полковник Сергадеев был не один, с ним в комнате находился пожилой коренастый мужчина с седыми волосами, по виду какой-то крупный начальник. Он жестом показал мне, чтобы я сел за небольшой стол, тот самый, откуда я выслушивал предъявленное мне обвинение. Я уселся, чувствуя напряжение во всем теле и пытаясь по выражению лица этого человека определить свою дальнейшую судьбу. Хотя на нем был черный костюм, мужчина не выглядел угрюмым или мрачным. Скорее наоборот — в хорошем настроении.

— Господин Данилов, — начал он официальным тоном, — сегодня в три часа дня достигнуто политическое соглашение, на основании которого Вы освобождаетесь из заключения под опеку Вашего посольства. Прошу сейчас же связаться по телефону с Вашим поверенным в делах, господином Комзом, для уточнения деталей.

Со стороны моя реакция была вряд ли заметна. Как и раньше, я делал все возможное, чтобы не обнаружить перед тюремщиками свои эмоции. Но я чувствовал, как все мои мышцы расслабились, по всему телу разлилось ощущение покоя. Надеясь, что и голос не изменил мне и остался твердым, я обратился к анонимному представителю Советской власти с вопросом.

— Могу я узнать, с кем имею честь говорить?

— Это не имеет значения, — буркнул он, подтверждая в который раз удивительную склонность советских официальных лиц к таинственности.

Я набрал номер посольства. Телефон был занят. После нескольких попыток я наконец дозвонился, услышал голос секретаря. С ужасом я подумал, что Комз уже, возможно, ушел, но — нет! — вскоре он взял трубку и просто и весело приветствовал меня, словно ему приходилось ежедневно разговаривать по телефону с Лефортовской тюрьмой. Не теряя времени на расспросы, он сказал, что, согласно договоренности, я должен быть освобожден сегодня в восемь вечера.

Синхронность и согласованность также необходимы в дипломатии, как в фугах Баха. Мое освобождение должно было произойти точно в то же время, что и передача Захарова в руки советских дипломатов в Нью-Йорке.

Затем Комз рассказал мне об условиях моего освобождения. Я считаюсь под его личной опекой; мой паспорт будет находиться у советских властей, и я не смогу выехать из Советского Союза до тех пор, пока дела Захарова и Данилова не придут соответственно к своему разрешению. Ежедневно я должен звонить Сергадееву и узнавать, не нужно ли мне к нему явиться. Но я могу жить в любом месте Москвы и даже свободно выезжать из нее, однако не дальше сорока километров от центра города.

— … До скорой встречи, — сказал на прощанье Комз и повесил трубку.

Я повернулся к Сергадееву.

— У меня две просьбы, — сказал я. — Мне нужно вернуться в комнату за вещами и потом я хотел бы попрощаться с начальником тюрьмы.

— Это Вам будет разрешено, — ответил полковник, — но сначала попрошу дать мне Вашу записную книжку и вынуть все из карманов.

Я внутренне расхохотался, воображая, что он там найдет.

Из одного кармана я вытащил грязный носовой платок, из другого — смятый кусок туалетной бумаги, на которой Стас рисовал какие-то значки, пытаясь втолковать мне, что такое интегральное исчисление. С подозрением глядя на меня, Сергадеев разгладил помятую бумагу и принялся внимательно изучать так и оставшиеся не вполне понятными для меня знаки с явной надеждой узнать, какой же государственный секрет удалось мне выпытать у Стаса. На его лице появилась торжествующая улыбка. Он подошел к железному сейфу, открыл, и в его недрах утонули мой блокнот и кусок туалетной бумаги.