Чтение онлайн

Как и божественные Юлий и Отон, Вителлий был мотом, платежеспособность которого была восстановлена доступом к верховной власти. Финансовые затруднения были таковы, что, уезжая из Рима осенью 68 года наместником в Нижнюю Германию, на путевые расходы он вынужден был заложить жемчужину из серьги матери, а еще пятьдесят тысяч сестерциев вымогал у неблагоразумного вольноотпущенника-заимодавца, ложно обвинив его в оскорблении действием. (Жену и детей ему пришлось поселить во взятой внаем мансарде.) После этого, получив от сената власть, он был не в состоянии выплатить войскам денежные подарки при восхождении на трон.

Вителлий был императором, которого победил Рим. Будучи наместником Нижней Германии, он меньше чем за два месяца склонил на свою сторону недовольные легионы двух провинций. Светоний говорит о них так: «Войско, и без того враждебное императору и склонное к мятежу, встретило его с ликованием, простирая руки к небу». Получив верховную власть в столице, он не смог сохранить наступательный порыв или решимость. Ранее, в 60 году, Вителлий служил проконсулом Африки «с редкой добросовестностью целых два года», говоря словами Светония. При исполнении жреческих обязанностей, дарованных ему Нероном в тот же период, он опустился до воровства и мошенничества. Мы никогда не узнаем, жалели ли о своем выборе военачальники, посадившие Вителлия на трон. Изучение прежнего послужного списка императора могло бы снять для них все основания для удивления. Но получилось так, что это уже не имело значения. В ожидании победы Веспасиана ни один претендент на пурпурную мантию не предложил своей кандидатуры. В течение двух месяцев, которые прошли между утверждением Вителлия сенатом в Тицине (ныне Павия) и его прибытием в Рим, в городе не было ни правителя, ни реального правительства. О кризисе империи говорит тот факт, что ни один честолюбивый авантюрист не воспользовался возможностью вмешаться и узурпировать невостребованный трон Вителлия.

Знакомым уже приемом Светоний предлагает другую версию истории семьи Вителлия: с одной стороны, древний и знатный род, украшенный связью с сельской богиней, с другой — ремесленнический, низкий, своекорыстный. Как бы то ни было, в карьере Вителлия сочетались свойства и того, и другого. Его история, особенно при дворе Нерона, была отмечена непомерным подхалимажем, но как император он смог проявить скромность и милосердие к противникам, а ранее показал себя как умелый руководитель провинции, способный оценить и ответить на потребности ситуаций, которые выходят за рамки его кругозора. До Веспасиана одним из уроков этого беспокойного года было несоответствие имперского проконсульства в части подготовки кандидата на трон: как и Вителлий, Гальба и Отон также добросовестно служили за границей.

Если верить Светонию, Авл Вителлий, родившийся в 15 г. н. э., унаследовал столько же от дяди, чье имя он носил, сколько от отца. Тот Авл Вителлий, один из четырех сыновей Публия Вителлия из Нуцерии («будь он из древнего рода, каким он мог гордиться, или от низких родителей и предков, заведомо был римским всадником и управителем имений Августа»), был склонен к роскоши и умер во время своего консульства в 32 году, когда его впечатлительному племяннику было семнадцать лет. По словам Светония, он «славился роскошью и особенно блистал великолепием пиров». Из четырех братьев только Луций Вителлий, отец будущего императора, стремился создать себе доброе имя, хотя Светоний очерняет его память, обвиняя в чрезмерном подобострастии перед Гаем Калигулой, которому он (первым из римлян) открыто поклонялся, как живому богу, и перед Клавдием, женам и вольноотпущенникам которого он угождал с бесстыдным раболепием. (Он стал носить с собой как талисман сандалию императрицы Мессалины, которую прятал под тогой, а иногда, когда на него обращали внимание, доставал и целовал.) Такое приторное подобострастие принесло плоды. Весьма успешный наместник Сирии, Луций Вителлий, добавил к трем консульским срокам и цензорству правление империей, пока Клавдий отсутствовал в Риме во время британской кампании в 43 году. В тот период подобный доступ к власти был необычным для сенатора, не принадлежащего к императорской семье. В результате его два сына, будущие консулы, близко познакомились с работой государственного механизма. Нам неизвестно, до какой степени это повлияло на их честолюбие (если вообще повлияло), как и неизвестна реакция матери Вителлия, Секстилии, на близость мужа к Клавдию. Тацит отмечает: «…древней чистотой нравов отличалась и мать братьев Вителлиев Секстилия». (Принципат сына «не принес ни радости, ни милости судьбы… — до того чувствовала она себя чужой своей семье».) Вероятно, именно эти качества привели ее мужа в объятья вольноотпущенницы, чью слюну, по утверждению Светония, «он смешивал с медом, чтобы лечить ею горло, как снадобьем, и не изредка или незаметно, а повседневно и при всех».

Такая близкая связь с прежним режимом может объяснить, почему Вителлий считал возможным править, не принимая титулы «Август» и цезарь в качестве элементов своего официального положения: в данных обстоятельствах такие вербальные узы были излишними. Она также может быть причиной явно недостаточных усилий, которые он предпринял, чтобы оправдать свое положение как принцепса. Устроив поминальные жертвоприношения в честь Нерона на алтаре Марсова поля, он подчеркнул свое право наследовать Юлиям-Клавдиям и вместе с тем укрепить позиции оставшихся неронианцев (к которым он причислял себя и те германские легионы, благодаря которым взошел на трон). Вителлий восхвалял Гальбу только под большим нажимом и никогда не одобрял Отона. Кроме того, он сохранил в обращении монеты Нерона (а также Гальбы и Отона) и отказывался конфисковать подарки, жалованные своими предшественниками. Сознательно или бессознательно, Вителлий вел двойную игру, заявляя о своих приверженностях и одновременно помещая себя в континуум имперских правителей Рима, не делавших различия между Юлиями-Клавдиями и недавними принцепсами. На протяжении следующего десятилетия усилия Веспасиана и Тита по капитализации своих связей с Клавдием и Британником показывают, что политический климат в Риме изменился не настолько, чтобы семью Августа можно было легко забыть.

Для читателя, который принял точку зрения, что характер человека остается неизменным с раннего детства, Светоний в портрете Вителлия приводит красноречивые подробности. «Гороскоп его, составленный астрологами, привел его родителей в такой ужас, что отец его с тех пор неотступно заботился, чтобы сын, хотя бы при его жизни, не получал назначения в провинцию, а мать при вести о том, что он послан к легионам и провозглашен императором, стала оплакивать его как погибшего». Эти предсказания предположительно касались той «жестокости», позже подтвержденной источниками, пример которой приводит Светоний и которая относилась к периоду, предшествовавшему возвышению Вителлия. У будущего императора был сын от первой жены, Петронии. Говорили, что сын Петрониан, незрячий на один глаз, был отравлен отцом — возможно, чтобы не дать ему получить богатое наследство матери (которым, как предполагается, Вителлий хотел завладеть сам). Светоний сообщает об этом преступлении, как известном по слухам. Сам будущий принцепс объяснил смерть сына тем, что тот «покушался на отцеубийство, но от угрызений совести сам выпил яд, предназначенный отцу». Мы сами должны решить, кто виноват. Это правда, что Вителлий позже выразит озабоченность по поводу судьбы жены и детей в случае своего отречения от власти. Но, как мы убедились, также истинно то, что источники настаивают на обвинениях в матереубийстве и свидетельствуют о постоянной нужде в деньгах и недобросовестности при попытках получить их: сообщают, что он растратил казну городов Синуесса и Формия и затеял абсолютно лживое судебное разбирательство, когда кредитор слишком рьяно начал настаивать на возвращении долга.

Первого января 69 года легионы Нижней Германии отказались принести присягу Гальбе. На следующий день командующий германскими легионами, неронианец Фабий Валент, провозгласил Вителлия принцепсом. Третьего января восстали также легионы Верхней Германии, присоединившись к своим соседям. Это была первая из двух революций легионеров, случившихся в тот месяц. Вторая произошла в Риме 15 января, в результате ее сенат признал Отона императором. Под его знамена встали дунайские войска, легионы Иллирика и Востока. Вителлия единодушно выбрали западные армии, включая британскую. В повествовании Тацита стремление получить императорский трон принадлежало не Вителлию, а Валенту, который «побудил слабого духом [Вителлия] стремиться к таким целям, достичь которых он ранее и не надеялся». [217] Возможно, именно Валент вместе со своим верхнегерманским коллегой, Авлом Цециной Алиеном, «молодым, красивым, статным, непомерно честолюбивым» (к которому он в других отношениях не испытывал симпатии), укрепил решимость Вителлия отвергнуть многочисленные предложения Отона, в которых тот обещал деньги и теплый прием в обмен на отказ от претензий на трон. Независимо от намерений Вителлия ни Валент, ни Цецина не были согласны на компромисс. Оба были обижены мнимыми несправедливостями Гальбы: первого задело то, что Гальба отказался в какой-либо конкретной форме признать его роль в убийстве Фонтея Капитона, второй был оскорблен обвинениями в растрате казны в период его квесторства в Бетике. Как и другие противники власти до него и после него, «Цецина, сочтя себя обиженным, решил вызвать смуту в государстве, с тем чтобы общественные бедствия отвлекли внимание от его личных обид», и вышел из Верхней Германии в Рим во главе своего легиона. [218] Одновременно поднял свои войска и Валент: его путь, пролегавший через Галлию, был более долгим и медленным. Такая диспозиция поставила перед Вителлием задачу набрать дополнительные силы для своей армии, во главе которой он вовремя вышел из лагерей с намерением дать бой отонианцам. Легионы Валента и Цецины перегруппировались у Бедриака, где Отон принял роковое несвоевременное решение вступить в сражение. Результат нам известен. Все было кончено задолго до того, как прибыл Вителлий.

Однако некоторые расценили победу как не более чем пораженчество со стороны Отона. Светоний представляет появление Вителлия как римского правителя с двойственным отношением, сообщая о знамениях, с самого начала предвещавших короткий срок для его принципата: «Конные статуи все внезапно рухнули с перебитыми ногами, а лавровый венок, торжественно им надетый, свалился в поток». Как и в случае с Отоном, предзнаменования не благоприятствовали девятому цезарю Рима. Он не остановился перед тем, чтобы казнить нескольких солдат, участвовавших в убийстве Гальбы, но не стал развязывать широкомасштабные репрессии. Среди тех, кого Вителлий пощадил, был брат Отона, Сальвий Тициан (выдающийся пример милосердия). Продвижение Вителлия через Галлию приобрело беззаботный характер триумфа: общественные пиршества, изысканные прогулки на судах, публичные зрелища и мародерствующие, пьяные солдаты. Тацит пишет, что магистраты разорялись, устраивая пиры в попытках насытить его неумеренную страсть к еде, дороги от Адриатического и Тирренского морей были забиты повозками, спешившими удовлетворить каждую его прихоть. [219] Наместник Лугдунской Галлии, состоятельный человек из хорошей семьи по имени Юний Блез, даже одолжил поистратившемуся Вителлию одежду, соответствующую его новому положению. Возможно, это была наиболее успешная точка этого отвратительного правления. В Риме известия о поражении Отона и победе Вителлия, провозглашенные в театре, были встречены аплодисментами, но беспорядков не последовало. Боясь проявлять политические симпатии к кому-либо (этот страх разделял и сенат), люди реагировали на смену власти так, как от них ожидалось. Со временем они испытают к императору то презрение, которое, по утверждению Тацита, было свойственно собственным войскам Вителлия, познавшим его слабость тела и духа, апатичность и бездеятельность, а также нерадивость в том, что касалось воинской и личной дисциплины.

Когда Вителлий в жаркий июльский день въезжал в столицу, все это лежало в будущем. Пусть знамения предвещали несчастье, а более умные советники скрывали опасения, сам император купался в лучах собственной славы. Ведя за собой шестидесятитысячную армию, сопровождаемую, по версии Тацита, сборищем «бродячих актеров, целых шаек миньонов и множеством других подобных же лиц, обычно составлявших свиту Нерона», Вителлий планировал въехать в Рим в одежде победоносного военачальника верхом на коне, с обнаженным мечом, гоня перед собой сенаторов и чернь. Однако возобладали здравые голоса: императору дали понять, что неразумно было бы представлять себя победителем соотечественников-римлян. Вителлий был одет в цивильное платье и шел пешком. Следом двигались те члены сената, которые присутствовали на церемонии вступления на престол в Тицине и путешествовали вместе с ним. Никто не испытывал никаких иллюзий. Тацит утверждает, что «сенат разом присвоил Вителлию все почести, которые были придуманы за долгие годы правления других принцепсов. Постановили воздать хвалу и благодарность германской армии…» [220] за ее роль в победе Вителлия. Это было важное заявление с точки зрения девальвации ценностей самого сената, в то время как Вителлий принял имя «Германик», которое, в свою очередь, передал сыну, не потому что тот одержал победы над германцами (что раньше означало это имя), а потому что был возведен на трон легионерами Германии. Это был недальновидный вызов, означавший политическую фракционность в тот момент, когда правительство Рима отчаянно нуждалось в консенсусе и сильном руководстве, независимом от личных интересов. [221] Вечером празднование приняло единственную понятную Вителлию форму: пир, устроенный братом в честь его прибытия. По словам Светония, «на нем было подано отборных рыб две тысячи и птиц семь тысяч». Историк осуждает эти излишества, называя их «печально известными».

При ретроспективном взгляде придирчивость Светония почти не проясняет положение вещей. В то время как Вителлий наслаждался рыбой и птицей на оргиастическом пиру, вражеские армии собирались с силами. В Иудее Веспасиан воздержался от клятвы на верность императору. Это стало знаком. Первого июля, пока Вителлий в сопровождении свиты шумно прокладывал путь по сельским районам к северу от Рима, префект Египта Тиберий Юлий Александр объявил, что его легионы поддерживают Веспасиана. Через два дня его примеру последовали Сирия и Иудея. Армии Востока, когда-то верные Отону, отвергли его преемника, выбрав вместо него собственного командующего. Такой аргумент, во всяком случае позже, представила пропаганда Флавиев, утверждавшая, что Веспасиан выдвинулся на волне народной поддержки. Наивно было бы игнорировать вероятность согласованной координации на самом высоком уровне. Вителлий оставил на должности префекта города брата Веспасиана, Флавия Сабина. Это был жест, который не принес ему выгоды. Когда победа Флавиев будет очевидной, Сабин попытается договориться с Вителлием о мирной передаче власти.

Но Вителлий не имел возможности договариваться или согласовывать позиции, поскольку был посажен на трон германскими легионами. В августе в Мёзии эту инициативу возведения во власть подхватил еще один легион. По словам Диона Кассия, «настолько велики были у воинов озлобленность на Вителлия и страсть к грабежу…», что они двинулись на Италию под командованием Антония Прима, не обращая внимания на альтернативный план Флавиев, сформулированный на более высоком уровне. Двадцать четвертого октября они вступили в битву с войсками Вителлия почти на том же месте, где нынешний император недавно победил армию, преданную Отону. На этот раз победу одержали Цецина и Валент. Спустя шесть месяцев люди Вителлия практически остались без лидера. Оповещенный об угрозе с Востока, Цецина вначале выдвинулся на защиту империи. Однако он недолго проявлял лояльность, подкупленный, по свидетельству Тацита, агентами Сабина. Как и следовало ожидать, он перешел на сторону противника. Но вряд ли можно было предвидеть, что ему не удастся убедить своих солдат последовать его примеру. Обессиленные болезнями, праздностью и отсутствием дисциплины в Риме, озабоченные зловещим символизмом кроваво-красного затмения Луны, но решительно настроенные и удивительно сильные духом, вителлианцы дрались в Бедриаке во имя императора, который, как и при предыдущей победе, находился далеко от них.