Чтение онлайн

Придя к власти неконституционным путем, Отон тем не менее очень щепетильно относился к римской процессуальной практике. Хотя вместе со своим братом, Сальвием Тицианом, он на два первых месяца сменил Гальбу и Виния на посту консулов, впоследствии он в основном сохранил назначения на эту должность, сделанные до него Нероном и Гальбой. В результате, согласно Плутарху, «…словно бы улыбающийся лик нового правителя ободрил первых и самых видных граждан, сперва дрожавших от ужаса, точно не человек, но какая-то Пэна или демон возмездия обрушился внезапно на государство». Отон будет председательствовать в правительстве, где царили улыбки. [198] Но угроза Вителлия была такова, что этих мер было недостаточно. Точно так же их было недостаточно, чтобы гарантировать императору спокойный сон. Дни заполняла тревога о Вителлии и германских легионах, а по ночам он видел во сне Гальбу, который возвращался к жизни, чтобы свергнуть молодого узурпатора. Отон боролся с этими снами искупительными жертвами, актами умиротворения, результат которых он не мог предсказать. Призрак Гальбы не давал ему спать. По утрам, еле живой от усталости и недосыпания, он плелся во дворец или храм. Затем, согласно предсказаниям, разразилась гроза. Светоний с удовольствием пересказывает эту цепочку знамений. Для автора, как и для читателя, это «слова, написанные на стене», предвестники несчастья.

Военные заслуги Отона не впечатляют. Но зрелом размышлении театр военных действий никак не подходил императору, более всего обеспокоенному мягкостью своей кожи и пригнанностью парика, который Светоний хвалит за правдоподобие и который на сохранившихся портретах напоминает не более чем вязаный чехол на чайник. Став императором только с целью самореализации, Отон не обладал ни опытом военных кампаний, ни связью с армией, если не считать выплаты денежного содержания солдатам. В этом он также отходит от традиционного принципата предшественников. К несчастью для Отона, его неопытность и воинская непригодность помешали остановить надвигающуюся войну. За усилия императора в этой кампании Ювенал в своих «Сатирах» впоследствии наградит его нелестным сравнением с Клеопатрой. [199]

Вначале, по всей видимости, Отон сомневался в неизбежности войны. Когда он узнал о восстании Вителлия, то ответил, по словам Светония, «предложением сенату отправить к ним посольство с известием, что правитель уже избран и чтобы они хранили покой и согласие». Как и следовало ожидать, этот шаг не имел успеха. Тогда Отон вступил в переписку с Вителлием, в которой выразил желание откупиться от претендента на престол и договориться о разделе власти: «…через гонцов предложил Вителлию стать его соправителем и зятем». «Вителлий делал подобные же предложения Отону, — пишет Тацит. — Сначала они обменивались любезностями, причем каждый прибегал к глупым и недостойным уловкам, стараясь обмануть соперника, но вскоре начали перебраниваться и упрекать друг друга — в обоих случаях с полным основанием — в подлостях и преступлениях». При этом главным обвинением с обеих сторон была неспособность править Римом. В марте, не имея видимой альтернативы и помня, что задержка ускорила падение Нерона, Отон выступил из Рима с намерением сразиться с Вителлием в северной Италии. [200]

Светоний уделяет меньше места недолгим боевым действиям, в ходе которых Отон был побежден (хотя это главное событие его принципата), чем последствиям этого поражения. В его повествовании они носят обыденный характер, как если бы знамения, предвещающие гибель Отона, делали дальнейшие объяснения излишними. Отбытие императора было проклято вдвойне: он отправился в путь, когда священные щиты были вынесены из храма Марса, в дни скорби, начинавшие праздник Великой Матери богов. И то и другое предвещало дурное. К неблагоприятному религиозному прогнозу добавилось метеорологическое затруднение — разлив Тибра. Путь из Рима, который вел через Марсово поле и дальше по Фламиниевой дороге, оказался прегражденным обвалом зданий: поднявшаяся на небывалую высоту река вышла из берегов, затопив не только лежащие в долине беднейшие районы, но и места, считавшиеся недоступными для наводнений. Тацит и Плутарх добавляют к этому слухи, будто бы «стоявшая на острове посреди реки, обращенная на запад статуя Юлия Цезаря повернулась лицом к востоку», а также неожиданный пугающий феномен: «На Капитолии статуя Победы, стоящая на колеснице, запряженной парой коней, выронила из рук вожжи, словно не в силах удерживать их дольше». [201] В Этрурии, древней родине рода Отонов, вдруг заговорил бык, и это было принято за несомненное предвестие опасности.

При содействии нескольких военачальников (некоторые утверждают, что слишком многих) Отон начал достаточно активно готовиться к войне. Ему была обещана помощь семи легионов из Далмации, Паннонии и Мёзии: эти войска уже вышли в длинный путь на запад. В Риме в ходе ускоренного обучения велась запоздалая подготовка оравы солдат, доставшихся Отону в наследство от избегавшего войн Нерона. По свидетельству Плутарха, эти люди «были развращены безделием и изнежены мирной жизнью, проходившею главным образом в театрах и на празднествах», а не на военных учениях. [202] Кроме того, на службу императора были призваны две тысячи гладиаторов. Вителлий оставался в Германии, ожидая дальнейших подкреплений. Активное лидерство в его кампании принадлежало Валенту и Цецине. Слишком поздно для армии Отона перекрывать альпийские перевалы: время для данного маневра уже прошло. Вместо этого отонианцы решили создать линию обороны по реке По. Именно здесь, невзирая на предзнаменования, упоенный победами в мелких стычках и не дожидаясь прибытия восточных легионов, Отон отдал приказ начать решающее сражение. Четырнадцатого апреля, сбитый с толку противоречивыми советами военачальников, он двинул войска вперед. Нам известно, чем все это закончилось.

Плутарх оправдывает этот ошибочный тактический шаг нервным кризисом Отона и цитирует императорского секретаря, риторика Секунда: «По-видимому, и сам Отон не мог дольше терпеть неопределенности положения, не мог, по изнеженности своей, переносить непривычные для него мысли об опасности и, истомленный заботами, зажмурившись, словно перед прыжком с обрыва, поторопился отдать исход всего дела на волю случая». [203]

Это было то же самое подсознательное чувство, которое заставляет людей ставить все на карту, полагаясь на слепую судьбу, та самая бездумность и дерзость, благодаря которым Отон совсем недавно получил трон империи.

В этом первом поражении ничто не давало повода для ощущения беспомощности, но Отон уже сделал свой выбор. Судя по рассказу Светония, его решение покончить с жизнью, чтобы в дальнейшем не подвергать опасности жизнь римлян, было спонтанным. Он не отчаялся в долгосрочном успехе, не потерял веру в то, что его армия будет усилена восточными легионами. Просто ему не нравились кровопролития и чужая смерть, что было необычно для римских императоров. «Распутный Отон все еще мог одержать победу, — писал впоследствии Марциал. — Но, проклиная войну, цена которой кровь, он сердце свое пронзил и умер героем». [204] В Бедриаке он не повел за собой наступающих. Ранее он заслужил похвалу за присутствие в рядах легионеров во время марша на север: язвительные комментаторы заметили необычно долгое — одиннадцатичасовое — пренебрежение к уходу за собой. Но во время главного сражения Отон оставался в безопасности в лагере в Брикселле (ныне Брешелло). Хотя на первый взгляд это был правильный в тактическом отношении шаг, он оказался неверным с точки зрения моральной поддержки войск и лидерства. Принимая смерть, он не сделает такой ошибки.

Возможно, проблема крылась в солдатах. Принципат без военной поддержки был несостоятелен. Но то же самое можно сказать о власти с рабской зависимостью от армии, поскольку события в Риме уже показали это еще до начала военной кампании. Они приняли форму происшествия, которое Светоний интерпретировал как доказательство любви и верности преторианцев императору. Историк превратно истолковывает степень такой преданности, которая в этом случае перерастает в беззаконие и делает Отона марионеткой и жертвой преторианцев.

План переброски войск из лагеря в Остии в Рим также предполагал транспортировку военного снаряжения. Неожиданное решение командующего начать переброску ночью, под покровом темноты, вызвало подозрение солдат в том, что это была не просто перевозка оружия и доспехов, а полномасштабный переворот, организованный сенатом с целью свержения Отона. Разгневанные преторианцы бросились в императорский дворец, где Отон принимал на пиру восемьдесят знатных сенаторов и их жен. В результате поднялся отчаянный переполох.

Для преторианцев пир был идеальной возможностью немедленно расправиться со всеми врагами. Для сената намерение Отона, собравшего вместе самых знатных людей, только чтобы убить их, представляло бы самое позорное вероломство в недавней истории Рима. Для оказавшегося в тяжелейшем затруднении Отона, разрывающегося между двумя полюсами лояльности, это событие стало яркой иллюстрацией истинного баланса сил в отношениях с личной гвардией. Он поспешил вывести сенаторов из дворца через редко используемые двери. Затем, когда солдаты ворвались во дворец, Отону удалось заставить их уйти лишь ценой долгих уговоров, просьб и даже слез, когда не помогло ничто другое.

Как и многое другое в тот год беспорядков и лжеимператоров, это была ночь невиданных унижений. Из-за отсутствия дисциплины едва не был уничтожен сенат, а вместе с ним — авторитет принцепса. Ситуацию спасли слезы Отона — прибежище женщин. Напряжение наверняка заставило императора потерять самообладание и, возможно, вызвало отвращение. Это было зловещее предзнаменование гражданской войны.

Накануне смерти Отон попрощался с близкими. По словам Светония, «брату, племяннику и нескольким друзьям он посоветовал спасаться, кто как может, обнял их всех, поцеловал и отпустил». Плутарх выделяет племянника принцепса — Кокцея, «еще совсем юного», которого Отон намеревался усыновить после победы над Вителлием. Обращаясь к нему, Отон говорит, что «хотел, чтобы в случае победы ты правил вместе с императором, а в случае неудачи не погиб бы с ним вместе». Отон дает последнее наставление: «Одно, мой мальчик, завещаю я тебе напоследок — не забывать до конца, что дядя твой был цезарем, но и не слишком часто об этом вспоминать». [205] С одной стороны, это высказывание об умеренности, характеризующее краткое правление императора, с другой — своего рода просьба о прощении. Это было также признание в том, что принципат Отона был лишен легитимности, не был оправдан ни правом благородного происхождения, ни заслугами. Он стал примером приспособленчества, умения извлекать выгоду в любых обстоятельствах. Верховное правление Отона, будучи бесславной, но большой игрой, в свете его поражения кажется слишком непрочным и безосновательным, чтобы послужить причиной кровопролития, которое сам император пытался предотвратить своей смертью.