Чтение онлайн

Из-за всех здешних альф, в отсутствии бет и омег, он пропитался их духом и видом, как сельдь в бочке рассола. Больше всего ему, как ни странно, импонировал хмурый и молчаливый Тим. Во-первых, они по возрасту тут больше всех подходили друг другу. Во-вторых, Тим был слишком серьезным, как о-папа, считай. Не то что балагур Дарен или громила Говард.

Поэтому когда, выйдя из душа, Боб, мокрый и распаренный, влетел прямо в гору мышц и это оказался Тим, Боб совершенно растерялся, узнав того, кто только что занимал его мысли, не удержался на ослабевших ногах и завалился вместе с предметом своих дум на пол. А поцелуй так и вообще вышел как-то случайно. Но так нежно, что последние мозги утекли на хрен в ноосферу.

Честно, он даже не собирался целоваться, но когда Тим, заботливо поддерживая его за жопень, прошептал: «Как ты, Бобби?» — Боба от нежности и запаха можжевеловых шишек обсыпало мурашками, а зад предательски хлюпнул.

После той уборки так некстати куда-то запропали таблетки, которые он должен был принимать, чтобы гасить свою половую принадлежность. Он и под кроватью искал, и под тумбочками, но они как в воду канули. И вот стоило только альфе посильнее сжать его в объятиях — и как не было этих нескольких лет на подавителях.

Оказалось, когда горячее тело под тобой, а на заду такие же горячие руки, а губы в миллиметре от чужих — очень трудно соображать внятно.

— Я… я нор… — все, что он успел сказать, и Тим его засосал.

Они даже не пытались встать, так и лежали: голый Боб с полотенцем в одной руке — сверху и одетый в труселя после проверки доктора Тим — снизу. Альфа под Бобом просто пылал жаром и был каким-то… вкусным, что ли. Как мягкий пружинистый матрац, только с большими ладонями и сочными губами, исторгающими из его организма какие-то мурлыкающие звуки. Тело под воздействием всех этих факторов начало самопроизвольно извиваться, и их стояки и одно желание на двоих смутило обоих.

Тим вскинул взгляд на камеру и разочарованно крякнул. А потом жарко зашептал на розовое ухо:

— Тут камеры, а я не хотел бы, чтобы все видели, что будет дальше. А ты? Ты хочешь? Дальше?

Боб замер подстреленной двухметровой куропаткой и удивился, как это он растерял все свои мозги за пару минут, хотя до восемнадцати лет дожил вполне себе адекватным человеком. И внезапно понял, что хочет. Хочет дальше и глубже, но не так и не на камеру. Попробовать-то ему давно хотелось, да не нужен был никому такой недоальфа. И он просто молча кивнул.

Конечно, он рисковал многим: как только Тим почувствует, что зад не альфий, а со смазкой, как только нащупает, что узла привычного на нужном месте нет, так и поднимет скандал. С другой стороны, если сделать это в темноте и не давать ему трогать свой член, то, может, и обойдется.

Боб прижался к самому уху Тима и зашептал сбивчиво, краснея до выступивших слез:

— Только я ни разу еще… понимаешь?

— Ох, бля…

Тим шевельнулся, и Боб почувствовал, как член — который, наверное, и правда был длиннее, чем возраст альфы, — стал еще больше. Если бы не голый зад перед камерами, Боб бы и не стал подниматься еще долго. Но он боялся, что его выдаст густо выделившаяся смазка.

А Тим подумал, что первый раз такого красавчика не заслуживает случиться перед камерами и в душевой кабинке. Хотя его поднимающийся член думал совершенно иначе: разложить и поиметь целочку. Заклеймить и поставить на нем метку: мое!

Трепетное тело в его руках, не жеманничающее, не карикатурное, просто очень нежное и юное для альфы, хотя и большое по комплекции, тянуло к себе почище наркотика, и выпускать его из рук не хотелось. Тим даже забыл про причину своих неудач и думал только о Бобе.

— Глянь, сконтачились, — улыбнулся Харви, показывая на экран телевизора.

Естественно, оператор все внимание уделил самому интригующему моменту. Основная масса участников шоу уже улеглась обратно спать, и только Харви с Дареном сидели в холле.

— Вот молодец, — похвалил Харви, когда увидел, что экран стал черным, — додумался выключить свет.

Он наконец-то понял, от кого исходит этот запах, и очень этому удивился. Никогда бы не подумал, что его истинный будет кем-то вроде Дарена. И сейчас сидел в полном раздрае, анализируя и запах, и обстоятельства, и поведение художника, думая, как бы потактичнее ему об этом сообщить.

Но звуки, доносящиеся из душевой, очень вдохновляли, особенно в такой опасной близости с истинным.

Вначале это были очень тихие, но красноречивые стоны, судя по голосу, Боба. Затем его же хныканье и поскуливание, потом он бормотал что-то неразборчивое, торопя Тима, а потом так вскрикнул, что у Харви скрутило в паху. А когда с экрана донеслись влажные чмокающие звуки и кто-то заскулил, Харви охнул и зажал член между ног, неловко поерзав на диване.

— Ну потерпи, потерпи, сейчас пройдет! — на всю комнату разнесся тихий хриплый шепот Тима.

Поцелуйчики, влажные шорохи и прерывистые вздохи, по которым непонятно, плачет кто-то или наслаждается, создавали такое сексуальное напряжение, что Харви был готов кончить и без визуального сопровождения.

Закончилось все там довольно быстро писком, длинными стонами, сорванным дыханием, и пилот даже зауважал Тима — молоток, без одного звука кончил.

Вздохи и шорохи стали катализатором, который запустил процесс бурления гормонов во всех, кто имел возможность причаститься к этой сцене. Харви, повздыхав, многозначительно поправил ремень на штанах и покинул зал, зная, что с наскока такие вещи не делаются, а Дарен, разозлившись внезапно на самого себя, совершенно молча зачем-то продолжавшего под звуковую порнуху сидеть на диване, отправился на кухню. Звякая рюмками и переставляя емкости в мини-баре, он нашел наконец бутылку с джином, сгреб ее вместе с апельсиновым соком и вышел со всем этим на террасу, где уселся в кресло-качалку и занялся смешиванием ингредиентов.

Злился он на то, что в доме, где полно красивых и доступных мужиков, он не мог расслабиться — ни с кем из них. Хотелось изучать только один внутренний мир — омеги с родинками на изумительной заднице, которая была так же сейчас недоступна, как ядерное оружие для Африки. Можно подумать, этому Джесси не хотелось секса. С его-то задницей. Или хочет, но ломается? В памяти всплыла интонация, с какой ведущий обычно подстебывал его, милая и раздражающая одновременно картавость, и быстро налакавшийся Дарен ощутил прилив энергии и возбуждения. Подскочил, постоял с минуту, выстраивая вектор движения, а затем зашагал к комнате Джесси. Тот открыл со второго стука, придерживая кружочки огурца на лбу.

— Джесси, Джесс, скажи: маленький цифровой ревербератор реверберировал, реверберировал, да не выреверберировал. — Дарен, прилепившись к косяку, не давал закрыть дверь сразу.

— Вот доебался! — цокнул омега, чуть не роняя от возмущения кружочки. — Давай ты сейчас уйдешь сам, ок?

— Пока все не полетело в талталалы?.. Джесси, пожалуйста, скажи «рыба».

— Селедка.

— Виноград?

— Изюм. Вали давай!

Джесси дернул дверь на себя так резко, что Дарен, не удержавшись, плюхнулся на пол и хорошо приложился об косяк головой. Поднимался он уже в другом расположении духа, далеко не игривом. Подцепил с пола огуречный кружочек, аккуратно положил на дверную ручку — по неизвестной причине — и пошел к себе. В комнате он добыл из сумки пакет с восковыми мелками, нашел среди них завернутый в бумагу уголь и вернулся к комнате Джесси. Тут, на стене, он и принялся рисовать ведущего в полный размер, стоящего на четвереньках, с похабно зовущей приподнятой задницей, в разодранных трусиках и с жалобно сдвинутыми бровями. Каждую капельку пота, стекающую по бедрам смазку, слипшиеся от слез реснички он выводил с таким остервенением, что сам почти кончил в процессе.